Неточные совпадения
Тела почти
совсем было
не видно, только впалые глаза неестественно блестели да нос вдруг резким горбом выходил из чащи, а концом опять упирался в волосы, за которыми
не видать было ни щек, ни подбородка, ни губ.
— Полноте, cousin, вы опять за свое! — сказала она, но
не совсем равнодушным тоном. Она как будто сомневалась, так ли она сильна, так ли все поползли бы за ней, как этот восторженный, горячий, сумасбродный артист?
— Вот что значит Олимп! — продолжал он. — Будь вы просто женщина,
не богиня, вы бы поняли мое положение, взглянули бы в мое сердце и поступили бы
не сурово, а с пощадой, даже если б я был вам
совсем чужой. А я вам близок. Вы говорите, что любите меня дружески, скучаете,
не видя меня… Но женщина бывает сострадательна, нежна, честна, справедлива только с тем, кого любит, и безжалостна ко всему прочему. У злодея под ножом скорее допросишься пощады, нежели у женщины, когда ей нужно закрыть свою любовь и тайну.
—
Не бойтесь! Я сказал, что надежды могли бы разыграться от взаимности, а ее ведь… нет? — робко спросил он и пытливо взглянул на нее, чувствуя, что, при всей безнадежности, надежда еще
не совсем испарилась из него, и тут же мысленно назвал себя дураком.
А зародыш впечатления еще
не совсем угас, еще искра тлела, и его влекло к ней, пока он ее видел.
Теперь он готов был влюбиться в бабушку. Он так и вцепился в нее: целовал ее в губы, в плечи, целовал ее седые волосы, руку. Она ему казалась
совсем другой теперь, нежели пятнадцать, шестнадцать лет назад. У ней
не было тогда такого значения на лице, какое он видел теперь, ума, чего-то нового.
— Та
совсем дикарка — странная такая у меня. Бог знает в кого уродилась! — серьезно заметила Татьяна Марковна и вздохнула. —
Не надоедай же пустяками брату, — обратилась она к Марфеньке, — он устал с дороги, а ты глупости ему показываешь. Дай лучше нам поговорить о серьезном, об имении.
— Вот — и слово дал! — беспокойно сказала бабушка. Она колебалась. — Имение отдает! Странный, необыкновенный человек! — повторяла она, —
совсем пропащий! Да как ты жил, что делал, скажи на милость! Кто ты на сем свете есть? Все люди как люди. А ты — кто! Вон еще и бороду отпустил — сбрей, сбрей,
не люблю!
Татьяна Марковна
не совсем была внимательна к богатой библиотеке, доставшейся Райскому, книги продолжали изводиться в пыли и в прахе старого дома. Из них Марфенька брала изредка кое-какие книги, без всякого выбора: как, например, Свифта, Павла и Виргинию, или возьмет Шатобриана, потом Расина, потом роман мадам Жанлис, и книги берегла, если
не больше, то наравне с своими цветами и птицами.
Около носа и на щеках роились веснушки и
не совсем пропадали даже зимою. Из-под них пробивался пунцовый пламень румянца. Но веснушки скрадывали огонь и придавали лицу тень, без которой оно казалось как-то слишком ярко освещено и открыто.
— Славу Богу: только вот ревматизмы и желудок
не совсем… старость!
Татьяна Марковна
не совсем была права, сравнив ее с Мариной. Полина Карповна была покойного темперамента: она
не искала так называемого «падения» и измены своим обязанностям на совести
не имела.
Он по утрам с удовольствием ждал, когда она, в холстинковой блузе, без воротничков и нарукавников, еще с томными,
не совсем прозревшими глазами,
не остывшая от сна, привставши на цыпочки, положит ему руку на плечо, чтоб разменяться поцелуем, и угощает его чаем, глядя ему в глаза, угадывая желания и бросаясь исполнять их. А потом наденет соломенную шляпу с широкими полями, ходит около него или под руку с ним по полю, по садам — и у него кровь бежит быстрее, ему пока
не скучно.
— Вовсе нет! Отчего мне краснеть? Вот его две недели
не видать
совсем, мне и нужды нет…
Райский подождал в тени забора, пока тот перескочил
совсем. Он колебался, на что ему решиться, потому что
не знал, вор ли это или обожатель Ульяны Андреевны, какой-нибудь m-r Шарль, — и потому боялся поднять тревогу.
Открытое, как будто дерзкое лицо далеко выходило вперед. Черты лица
не совсем правильные, довольно крупные, лицо скорее худощавое, нежели полное. Улыбка, мелькавшая по временам на лице, выражала
не то досаду,
не то насмешку, но
не удовольствие.
— Теперь ничего нет: вот, впрочем — безделка: еще
не совсем кончено…
«Как она холодна и… свободна,
не дичится
совсем!» — подумал он.
— Вы, кажется, начинаете «заслуживать мое доверие и дружбу»! — смеясь, заметила она, потом сделалась серьезна и казалась утомленной или скучной. — Я
не совсем понимаю, что вы сказали, — прибавила она.
Запереть ему
совсем двери было
не в нравах провинции вообще и
не в характере Татьяны Марковны в особенности, как ни тяготило ее присутствие пьяного в комнате, его жалобы и вздохи.
Она несколько раз уходила и, наконец,
совсем ушла и подсылала то Марину, то Якова потушить свечи, кроме одной, закрыть ставни: все
не действовало.
Подумавши, он отложил исполнение до удобного случая и, отдавшись этой новой, сильно охватившей его задаче, прибавил шагу и пошел отыскивать Марка, чтобы заплатить ему визит, хотя это было
не только
не нужно в отношении последнего, но даже
не совсем осторожно со стороны Райского.
— Я виноват перед тобой: я артист, у меня впечатлительная натура, и я, может быть, слишком живо поддался впечатлению, выразил свое участие — конечно, потому, что я
не совсем тебе чужой.
Может быть, ты и
не совсем поняла меня…
Она вздыхала, но воротить прежнего
не желала, а хотела бы только, чтоб это событие отодвинулось лет за десять назад, превратилось бы каким-нибудь чудом в давно прошедшее и забылось
совсем.
«Я
совсем теперь холоден и покоен, и могу, по уговору, объявить наконец ей, что я готов, опыт кончен — я ей друг, такой, каких множество у всех. А на днях и уеду. Да: надо еще повидаться с „Вараввой“ и стащить с него последние панталоны:
не держи пари!»
Оно
не совсем так, но ведь роман —
не действительность, и эти отступления от истины он называл «литературными приемами».
— Потому что с тех пор, как вы вытолкали Тычкова, я считаю вас
не совсем пропащим человеком.
А плечи у ней были белы и круглы, так что Райский находил их
не совсем недостойными кисти.
Он понял в ту минуту, что будить давно уснувший стыд следовало исподволь, с пощадой, если он
не умер
совсем, а только заглох. «Все равно, — подумал он, — как пьяницу нельзя вдруг оторвать от чарки — горячка будет!»
Сапоги у него размокли
совсем: он едва вытаскивал ноги из грязи и разросшегося лопуха и крапивы и, кроме того,
не совсем равнодушен был к этому нестерпимому блеску молнии и треску грома над головой.
— С летами придет и ум, будут заботы — и созреют, — договорила Марья Егоровна. — Оба они росли у нас на глазах: где им было занимать мудрости, ведь
не жили
совсем!
— Да думает, что ты пренебрегаешь ею. Я говорю ей, вздор, он
не горд
совсем, — ведь ты
не горд? да? Но он, говорю, поэт, у него свои идеалы — до тебя ли, рыжей, ему? Ты бы ее побаловал, Борис Павлович, зашел бы к ней когда-нибудь без меня, когда я в гимназии.
Посыпались расспросы, упреки, что
не разбудила, предложения — напиться липового цвета и поставить горчичники. Вера решительно отказалась, сказав, что чувствует себя теперь
совсем здоровою.
— Какой-то сухости, даже злости ко всему, кроме себя. Брат
не рисовался
совсем, он даже
не сказал мне. Вы
не хотите оценить доброй услуги.
«Послезавтра будет среда, — мелькнуло соображение в голове у Райского, — а она возвращается в четверг… Да, да, судьба вытаскивает меня…
Не лучше ли бы уехать дальше,
совсем отсюда — для полного подвига?»
— Насилу вас принесла нелегкая! — сказал он с досадой вполголоса, — где вы пропадали? Я другую ночь почти
не сплю
совсем… Днем тут ученики вертелись, а по ночам он один…
Райский — ни слова
не отвечал на весь этот развязный лепет, под которым слышались ему
совсем другие речи.
— Еще бы! я, пожалуй, и спать
не лягу
совсем…
Бабушка
не решилась оставить его к обеду при «хороших гостях» и поручила Викентьеву напоить за завтраком, что тот и исполнил отчетливо, так что к трем часам Опенкин был «готов»
совсем и спал крепким сном в пустой зале старого дома.
Она шла, наклонив голову,
совсем закрытую черной мантильей. Видны были только две бледные руки, державшие мантилью на груди. Она шагала неторопливо,
не поворачивая головы по сторонам, осторожно обходя образовавшиеся небольшие лужи, медленными шагами вошла на крыльцо и скрылась в сенях.
— Да,
не совсем… — слабо отвечала Вера, — ну, поздравляю тебя…
Но Вера бледна, на ней лица нет, она беспорядочно лежит на диване, и потом в платье, как будто
не раздевалась
совсем, а пуще всего мертвая улыбка Веры поразила ее.
Райский
совсем потерял голову и наконец решился пригласить старого доктора, Петра Петровича, и намекнуть ему о расстройстве Веры,
не говоря, конечно, о причине. Он с нетерпением ждал только утра и беспрестанно ходил от Веры к Татьяне Марковне, от Татьяны Марковны к Вере.
Он иногда даже заставлял их улыбаться. Но он напрасно старался изгнать
совсем печаль, тучей севшую на них обеих и на весь дом. Он и сам печалился, видя, что ни уважение его, ни нежность бабушки —
не могли возвратить бедной Вере прежней бодрости, гордости, уверенности в себе, сил ума и воли.
— Что это ты (она давно говорила ему это драгоценное ты), Леонтий Иванович, забыл нас
совсем? Борюшка говорит, что я
не умею угостить тебя, что кухня моя тебе
не нравится: ты говорил ему?
От этого у Тушина, тихо, пока украдкой от него самого, теплился, сквозь горе, сквозь этот хаос чувств, тоски, оскорблений — слабый луч надежды,
не на прежнее, конечно, полное, громадное счастье взаимности, но на счастье
не совсем терять Веру из виду, удержать за собой навсегда ее дружбу и вдалеке когда-нибудь, со временем, усилить ее покойную, прочную симпатию к себе и… и…
— Да… я вчера была сильно встревожена; и теперь еще
не совсем покойна. Боюсь, чтобы как-нибудь… Да, вы правы, мне надо скорее успокоиться… Я думала, все кончилось… Уехала бы я отсюда!
— Я ведь
не совсем доверяю вам, — едко перебил Марк, — вы, кажется… неравнодушны к ней — и…
Тушин опять покачал ель, но молчал. Он входил в положение Марка и понимал, какое чувство горечи или бешенства должно волновать его, и потому
не отвечал злым чувством на злобные выходки, сдерживая себя, а только тревожился тем, что Марк, из гордого упрямства, чтоб
не быть принуждену уйти, или по остатку раздраженной страсти, еще сделает попытку написать или видеться и встревожит Веру. Ему хотелось положить
совсем конец этим покушениям.