Неточные совпадения
— Молчи, пожалуйста! — с суеверным страхом остановил его Аянов, — еще накличешь что-нибудь! А у меня один геморрой чего-нибудь
да стоит! Доктора
только и знают, что вон отсюда шлют: далась им эта сидячая жизнь — все беды в ней видят!
Да воздух еще: чего лучше этого воздуха? — Он с удовольствием нюхнул воздух. — Я теперь выбрал подобрее эскулапа: тот хочет летом кислым молоком лечить меня: у меня ведь закрытый… ты знаешь? Так ты от скуки ходишь к своей кузине?
— К осени; а на лето мы ее возьмем на дачу.
Да: она очень мила, похорошела,
только еще смешна… и все они пресмешные…
— Кому ты это говоришь! — перебил Райский. — Как будто я не знаю! А я
только и во сне, и наяву вижу, как бы обжечься. И если б когда-нибудь обжегся неизлечимою страстью, тогда бы и женился на той…
Да нет: страсти — или излечиваются, или, если неизлечимы, кончаются не свадьбой. Нет для меня мирной пристани: или горение, или — сон и скука!
—
Да, но глубокий, истинный художник, каких нет теперь: последний могикан!.. напишу
только портрет Софьи и покажу ему, а там попробую силы на романе. Я записывал и прежде кое-что: у меня есть отрывки, а теперь примусь серьезно. Это новый для меня род творчества; не удастся ли там?
Дядя давал ему истории четырех Генрихов, Людовиков до XVIII и Карлов до XII включительно, но все это уже было для него, как пресная вода после рома. На минуту
только разбудили его Иоанны III и IV
да Петр.
В одном месте опекун, а в другом бабушка смотрели
только, — первый, чтобы к нему в положенные часы ходили учителя или чтоб он не пропускал уроков в школе; а вторая, чтоб он был здоров, имел аппетит и сон,
да чтоб одет он был чисто, держал себя опрятно, и чтоб, как следует благовоспитанному мальчику, «не связывался со всякой дрянью».
— А хорошо, брат,
только видишь, что значит вперед забегать: лоб и нос — хоть куда, а ухо вон где посадил,
да и волосы точно мочала вышли.
Нарисовав эту головку, он уже не знал предела гордости. Рисунок его выставлен с рисунками старшего класса на публичном экзамене, и учитель мало поправлял,
только кое-где слабые места покрыл крупными, крепкими штрихами, точно железной решеткой,
да в волосах прибавил три, четыре черные полосы, сделал по точке в каждом глазу — и глаза вдруг стали смотреть точно живые.
Но это не беда: лень, небрежность как-то к лицу артистам.
Да еще кто-то сказал ему, что при таланте не нужно много и работать, что работают
только бездарные, чтобы вымучить себе кропотливо жалкое подобие могучего и всепобедного дара природы — таланта.
— Все равно: ведь ты учишься там. Чему? У опекуна учился, в гимназии учился: рисуешь, играешь на клавикордах — что еще? А студенты выучат тебя
только трубку курить,
да, пожалуй, — Боже сохрани — вино пить. Ты бы в военную службу поступил, в гвардию.
— Стало быть, прежде в юнкера — вот это понятно! — сказал он. — Вы
да Леонтий Козлов
только не имеете ничего в виду, а прочие все имеют назначение.
— У вас есть талант, где вы учились? — сказали ему, —
только… вон эта рука длинна…
да и спина не так… рисунок не верен!
Потом вдруг опять, как будто утонет, замрет, онемеет,
только глаза блестят,
да рука, как бешеная, стирает, заглаживает прежнее и торопится бросать новую,
только что пойманную, вымученную черту, как будто боясь, что она забудется…
— Я думаю —
да, потому что сначала все слушали молча, никто не говорил банальных похвал: «Charmant, bravo», [Прелестно, браво (фр.).] а когда кончила — все закричали в один голос, окружили меня… Но я не обратила на это внимания, не слыхала поздравлений: я обернулась,
только лишь кончила, к нему… Он протянул мне руку, и я…
Тела почти совсем было не видно,
только впалые глаза неестественно блестели
да нос вдруг резким горбом выходил из чащи, а концом опять упирался в волосы, за которыми не видать было ни щек, ни подбородка, ни губ.
— В вас погибает талант; вы не выбьетесь, не выйдете на широкую дорогу. У вас недостает упорства, есть страстность,
да страсти, терпенья нет! Вот и тут, смотрите, руки
только что намечены, и неверно, плечи несоразмерны, а вы уж завертываете, бежите показывать, хвастаться…
«Должно быть, это правда: я угадал!» — подумал он и разбирал, отчего угадал он, что подало повод ему к догадке? Он видел один раз Милари у ней, а
только когда заговорил о нем — у ней пробежала какая-то тень по лицу,
да пересела она спиной к свету.
—
Да, это так, и все, что вы делаете в эту минуту, выражает не оскорбление, а досаду, что у вас похитили тайну… И самое оскорбление это —
только маска.
Голос у ней не так звонок, как прежде,
да ходит она теперь с тростью, но не горбится, не жалуется на недуги. Так же она без чепца, так же острижена коротко, и тот же блещущий здоровьем и добротой взгляд озаряет все лицо, не
только лицо, всю ее фигуру.
—
Да, читает,
только никогда не скажет что и книги не покажет, не скажет даже, откуда достала.
— Ничего, бабушка. Я даже забывал, есть ли оно, нет ли. А если припоминал, так вот эти самые комнаты, потому что в них живет единственная женщина в мире, которая любит меня и которую я люблю… Зато
только ее одну и больше никого…
Да вот теперь полюблю сестер, — весело оборотился он, взяв руку Марфеньки и целуя ее, — все полюблю здесь — до последнего котенка!
— Русские романсы; начала итальянскую музыку,
да учитель уехал. Я пою: «Una voce poco fa», [«В полуночной тишине» (ит.).]
только трудно очень для меня. А вы поете?
—
Да…
только такие, где кончается свадьбой.
—
Да,
только выбирайте книжки, где веселый конец, свадьба…
—
Да… дала бы и глаза бы закрыла,
только… одним глазом тихонько бы посмотрела…
Но где Уленьке было заметить такую красоту? Она заметила
только, что у него то на вицмундире пуговицы нет, то панталоны разорваны или худые сапоги.
Да еще странно казалось ей, что он ни разу не посмотрел на нее пристально, а глядел как на стену, на скатерть.
— Преумный, с какими познаниями: по-гречески
только профессор
да протопоп в соборе лучше его знают! — говорил другой. — Его адъюнктом сделают.
Он видел
только ее римский чистый профиль, когда она стояла или сидела перед ним, чувствовал веющий от нее на него жар и запах каких-то цветов
да часто потрогивал себя за пришитую ею пуговицу.
— Ну, уж святая: то нехорошо, другое нехорошо.
Только и света, что внучки! А кто их знает, какие они будут? Марфенька
только с канарейками
да с цветами возится, а другая сидит, как домовой, в углу, и слова от нее не добьешься. Что будет из нее — посмотрим!
— Ну, уж выдумают: труд! — с досадой отозвалась Ульяна Андреевна. — Состояние есть, собой молодец:
только бы жить, а они — труд! Что это, право, скоро все на Леонтья будут похожи: тот уткнет нос в книги и знать ничего не хочет.
Да пусть его! Вы-то зачем туда же!.. Пойдемте в сад… Помните наш сад!..
— Сиди смирно, — сказал он. —
Да, иногда можно удачно хлестнуть стихом по больному месту. Сатира — плеть: ударом обожжет, но ничего тебе не выяснит, не даст животрепещущих образов, не раскроет глубины жизни с ее тайными пружинами, не подставит зеркала… Нет,
только роман может охватывать жизнь и отражать человека!
— Не говорите, я знаю… — говорила она нежно, — я заметила два взгляда, два
только… они принадлежали мне,
да, признайтесь? О, я чего-то жду и надеюсь…
—
Да,
да, — говорила бабушка, как будто озираясь, — кто-то стоит
да слушает! Ты
только не остерегись, забудь, что можно упасть — и упадешь. Понадейся без оглядки, судьба и обманет, вырвет из рук, к чему протягивал их! Где меньше всего ждешь, тут и оплеуха…
— Все в родстве! — с омерзением сказала она. — Матрешка неразлучна с Егоркой, Машка — помнишь, за детьми ходила девчонка? — у Прохора в сарае живмя живет. Акулина с Никиткой, Татьяна с Васькой…
Только Василиса
да Яков и есть порядочные! Но те все прячутся, стыд еще есть: а Марина!..
— Викентьев: их усадьба за Волгой, недалеко отсюда. Колчино — их деревня, тут
только сто душ. У них в Казани еще триста душ. Маменька его звала нас с Верочкой гостить,
да бабушка одних не пускает. Мы однажды
только на один день ездили… А Николай Андреич один сын у нее — больше детей нет. Он учился в Казани, в университете, служит здесь у губернатора, по особым поручениям.
— Что вы! Я
только говорю, что он лучше всех здесь: это все скажут… Губернатор его очень любит и никогда не посылает на следствия: «Что, говорит, ему грязниться там, разбирать убийства
да воровства — нравственность испортится! Пусть, говорит, побудет при мне!..» Он теперь при нем, и когда не у нас, там обедает, танцует, играет…
— Вы обреетесь,
да? А то Нил Андреич увидит — рассердится. Он терпеть не может бороды: говорит, что
только революционеры носят ее.
—
Да, я артист, — отвечал Марк на вопрос Райского. —
Только в другом роде. Я такой артист, что купцы называют «художник». Бабушка ваша, я думаю, вам говорила о моих произведениях!
— А ведь в сущности предобрый! — заметил Леонтий про Марка, — когда прихворнешь, ходит как нянька, за лекарством бегает в аптеку… И чего не знает? Все!
Только ничего не делает,
да вот покою никому не дает: шалунище непроходимый…
— Пойдемте ужинать к ней:
да кстати уж и ночуйте у меня! Я не знаю, что она сделает и скажет, знаю
только, что будет смешно.
—
Да я еще не кончил: я начинаю
только, что вы! — перебил Марк.
Его все-таки что-нибудь
да волновало: досада, смех, иногда пробивалось умиление. Но как скоро спор кончался, интерес падал, Райскому являлись
только простые формы одной и той же, неведомо куда и зачем текущей жизни.
— Ну, я все уладил: куда переезжать? Марфенька приняла подарок, но
только с тем, чтобы и вы приняли. И бабушка поколебалась, но окончательно не решилась, ждет — кажется, что скажете вы. А вы что скажете? Примете,
да? как сестра от брата?
— Ты, сударыня, что, — крикнула бабушка сердито, — молода шутить над бабушкой! Я тебя и за ухо,
да в лапти: нужды нет, что большая! Он от рук отбился, вышел из повиновения: с Маркушкой связался — последнее дело! Я на него рукой махнула, а ты еще погоди, я тебя уйму! А ты, Борис Павлыч, женись, не женись — мне все равно,
только отстань и вздору не мели. Я вот Тита Никоныча принимать не велю…
— Это хуже: и он, и люди бог знает что подумают. А ты
только будь пооглядчивее, — не бегай по двору
да по саду, чтоб люди не стали осуждать: «Вон, скажут, девушка уж невеста, а повесничает, как мальчик,
да еще с посторонним…»
— Ну, иной раз и сам: правда, святая правда! Где бы помолчать, пожалуй, и пронесло бы, а тут зло возьмет, не вытерпишь, и пошло! Сама посуди: сядешь в угол, молчишь: «Зачем сидишь, как чурбан, без дела?» Возьмешь дело в руки: «Не трогай, не суйся, где не спрашивают!» Ляжешь: «Что все валяешься?» Возьмешь кусок в рот: «
Только жрешь!» Заговоришь: «Молчи лучше!» Книжку возьмешь: вырвут из рук
да швырнут на пол! Вот мое житье — как перед Господом Богом!
Только и света что в палате
да по добрым людям.
— Матушка! кабак! кабак! Кто говорит кабак? Это храм мудрости и добродетели. Я честный человек, матушка:
да или нет? Ты
только изреки — честный я или нет? Обманул я, уязвил, налгал, наклеветал, насплетничал на ближнего? изрыгал хулу, злобу? Николи! — гордо произнес он, стараясь выпрямиться. — Нарушил ли присягу в верности царю и отечеству? производил поборы, извращал смысл закона, посягал на интерес казны? Николи! Мухи не обидел, матушка: безвреден, яко червь пресмыкающийся…
— Вон панталоны или ружье отдам. У меня
только двое панталон: были третьи,
да портной назад взял за долг… Постойте, я примерю ваш сюртук. Ба! как раз впору! — сказал он, надевши легкое пальто Райского и садясь в нем на кровать. — А попробуйте мое!
Он взял фуражку и побежал по всему дому, хлопая дверями, заглядывая во все углы. Веры не было, ни в ее комнате, ни в старом доме, ни в поле не видать ее, ни в огородах. Он даже поглядел на задний двор, но там
только Улита мыла какую-то кадку,
да в сарае Прохор лежал на спине плашмя и спал под тулупом, с наивным лицом и открытым ртом.
— То есть уважать свободу друг друга, не стеснять взаимно один другого:
только это редко, я думаю, можно исполнить. С чьей-нибудь стороны замешается корысть… кто-нибудь
да покажет когти… А вы сами способны ли на такую дружбу?