Неточные совпадения
Для пополнения картины
не было недостатка
в петухе, предвозвестнике переменчивой погоды, который, несмотря на то что голова продолблена была до
самого мозгу носами других петухов по известным
делам волокитства, горланил очень громко и даже похлопывал крыльями, обдерганными, как старые рогожки.
Этот вопрос, казалось, затруднил гостя,
в лице его показалось какое-то напряженное выражение, от которого он даже покраснел, — напряжение что-то выразить,
не совсем покорное словам. И
в самом деле, Манилов наконец услышал такие странные и необыкновенные вещи, каких еще никогда
не слыхали человеческие уши.
Последние слова понравились Манилову, но
в толк
самого дела он все-таки никак
не вник и вместо ответа принялся насасывать свой чубук так сильно, что тот начал наконец хрипеть, как фагот. Казалось, как будто он хотел вытянуть из него мнение относительно такого неслыханного обстоятельства; но чубук хрипел, и больше ничего.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно
в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и
в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и
не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то
в минуту
самого головоломного
дела.
— Я уж знала это: там все хорошая работа. Третьего года сестра моя привезла оттуда теплые сапожки для детей: такой прочный товар, до сих пор носится. Ахти, сколько у тебя тут гербовой бумаги! — продолжала она, заглянувши к нему
в шкатулку. И
в самом деле, гербовой бумаги было там немало. — Хоть бы мне листок подарил! а у меня такой недостаток; случится
в суд просьбу подать, а и
не на чем.
—
Не хочу! — сказал Чичиков и поднес, однако ж, обе руки на всякий случай поближе к лицу, ибо
дело становилось
в самом деле жарко.
Услыша эти слова, Чичиков, чтобы
не сделать дворовых людей свидетелями соблазнительной сцены и вместе с тем чувствуя, что держать Ноздрева было бесполезно, выпустил его руки.
В это
самое время вошел Порфирий и с ним Павлушка, парень дюжий, с которым иметь
дело было совсем невыгодно.
— Да, конечно, мертвые, — сказал Собакевич, как бы одумавшись и припомнив, что они
в самом деле были уже мертвые, а потом прибавил: — Впрочем, и то сказать: что из этих людей, которые числятся теперь живущими? Что это за люди? Мухи, а
не люди.
— И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок
в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и
в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать
не любит, думает, как бы
в кабак… того и гляди, пойдешь на старости лет по миру!
В самом деле, что ни говори,
не только одни мертвые души, но еще и беглые, и всего двести с лишком человек!
Он спешил
не потому, что боялся опоздать, — опоздать он
не боялся, ибо председатель был человек знакомый и мог продлить и укоротить по его желанию присутствие, подобно древнему Зевесу Гомера, длившему
дни и насылавшему быстрые ночи, когда нужно было прекратить брань любезных ему героев или дать им средство додраться, но он
сам в себе чувствовал желание скорее как можно привести
дела к концу; до тех пор ему казалось все неспокойно и неловко; все-таки приходила мысль: что души
не совсем настоящие и что
в подобных случаях такую обузу всегда нужно поскорее с плеч.
— Другие тоже
не будут
в обиде, я
сам служил,
дело знаю…
— Да будто один Михеев! А Пробка Степан, плотник, Милушкин, кирпичник, Телятников Максим, сапожник, — ведь все пошли, всех продал! — А когда председатель спросил, зачем же они пошли, будучи людьми необходимыми для дому и мастеровыми, Собакевич отвечал, махнувши рукой: — А! так просто, нашла дурь: дай, говорю, продам, да и продал сдуру! — Засим он повесил голову так, как будто
сам раскаивался
в этом
деле, и прибавил: — Вот и седой человек, а до сих пор
не набрался ума.
— Нет, вы
не так приняли
дело: шипучего мы
сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот как сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим! да при этой оказии и
в вистишку.
Многие были
не без образования: председатель палаты знал наизусть «Людмилу» Жуковского, которая еще была тогда непростывшею новостию, и мастерски читал многие места, особенно: «Бор заснул, долина спит», и слово «чу!» так, что
в самом деле виделось, как будто долина спит; для большего сходства он даже
в это время зажмуривал глаза.
Перед ним стояла
не одна губернаторша: она держала под руку молоденькую шестнадцатилетнюю девушку, свеженькую блондинку с тоненькими и стройными чертами лица, с остреньким подбородком, с очаровательно круглившимся овалом лица, какое художник взял бы
в образец для Мадонны и какое только редким случаем попадается на Руси, где любит все оказаться
в широком размере, всё что ни есть: и горы и леса и степи, и лица и губы и ноги; ту
самую блондинку, которую он встретил на дороге, ехавши от Ноздрева, когда, по глупости кучеров или лошадей, их экипажи так странно столкнулись, перепутавшись упряжью, и дядя Митяй с дядею Миняем взялись распутывать
дело.
Одна очень любезная дама, — которая приехала вовсе
не с тем чтобы танцевать, по причине приключившегося, как
сама выразилась, небольшого инкомодите [Инкомодитé (от фр. l’incommоdité) — здесь: нездоровье.]
в виде горошинки на правой ноге, вследствие чего должна была даже надеть плисовые сапоги, —
не вытерпела, однако же, и сделала несколько кругов
в плисовых сапогах, для того именно, чтобы почтмейстерша
не забрала
в самом деле слишком много себе
в голову.
Но, или он
не услышал
в самом деле, или прикинулся, что
не услышал, только это было нехорошо, ибо мнением дам нужно дорожить:
в этом он и раскаялся, но уже после, стало быть поздно.
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили, что они еще
не знают, кто таков на
самом деле есть Чичиков, что он
сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда, что потерпел по службе за правду, да ведь все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом, что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще более: стало быть, жизнь его была
в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-нибудь такое… да кто же он
в самом деле такой?
Так говорили чиновники, а можно ли
в самом деле устоять против черта, об этом судить
не авторское
дело.
Англичанин стоит и сзади держит на веревке собаку, и под собакой разумеется Наполеон: «Смотри, мол, говорит, если что
не так, так я на тебя сейчас выпущу эту собаку!» — и вот теперь они, может быть, и выпустили его с острова Елены, и вот он теперь и пробирается
в Россию, будто бы Чичиков, а
в самом деле вовсе
не Чичиков.
Поди ты сладь с человеком!
не верит
в Бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как
день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он станет кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!» Всю жизнь
не ставит
в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает
сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.
На вопрос, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку и правда ли, что он
сам взялся помогать и участвовать
в этом
деле, Ноздрев отвечал, что помогал и что если бы
не он, то
не вышло бы ничего, — тут он и спохватился было, видя, что солгал вовсе напрасно и мог таким образом накликать на себя беду, но языка никак уже
не мог придержать.
Не откладывая, принялся он немедленно за туалет, отпер свою шкатулку, налил
в стакан горячей воды, вынул щетку и мыло и расположился бриться, чему, впрочем, давно была пора и время, потому что, пощупав бороду рукою и взглянув
в зеркало, он уже произнес: «Эк какие пошли писать леса!» И
в самом деле, леса
не леса, а по всей щеке и подбородку высыпал довольно густой посев.
Я поставлю полные баллы во всех науках тому, кто ни аза
не знает, да ведет себя похвально; а
в ком я вижу дурной дух да насмешливость, я тому нуль, хотя он Солона заткни за пояс!» Так говорил учитель,
не любивший насмерть Крылова за то, что он сказал: «По мне, уж лучше пей, да
дело разумей», — и всегда рассказывавший с наслаждением
в лице и
в глазах, как
в том училище, где он преподавал прежде, такая была тишина, что слышно было, как муха летит; что ни один из учеников
в течение круглого года
не кашлянул и
не высморкался
в классе и что до
самого звонка нельзя было узнать, был ли кто там или нет.
Не участвуй он
сам в этом предприятии, никаким жидам
в мире
не удалось бы привести
в исполнение подобного
дела.
А между тем
в существе своем Андрей Иванович был
не то доброе,
не то дурное существо, а просто — коптитель неба. Так как уже немало есть на белом свете людей, коптящих небо, то почему же и Тентетникову
не коптить его? Впрочем, вот
в немногих словах весь журнал его
дня, и пусть из него судит читатель
сам, какой у него был характер.
Он объявил, что главное
дело —
в хорошем почерке, а
не в чем-либо другом, что без этого
не попадешь ни
в министры, ни
в государственные советники, а Тентетников писал тем
самым письмом, о котором говорят: «Писала сорока лапой, а
не человек».
Запустить так имение, которое могло бы приносить по малой мере пятьдесят тысяч годового доходу!» И,
не будучи
в силах удержать справедливого негодования, повторял он: «Решительно скотина!»
Не раз посреди таких прогулок приходило ему на мысль сделаться когда-нибудь
самому, — то есть, разумеется,
не теперь, но после, когда обделается главное
дело и будут средства
в руках, — сделаться
самому мирным владельцем подобного поместья.
— Самого-то следствия они
не делали, а всем судом заворотили на экономический двор, к старику, графскому эконому, да три
дня и три ночи без просыпу —
в карты.
— Пошел, пошел,
не болтай! — сказал Чичиков и про себя подумал: «
В самом деле, напрасно я
не догадался».
«Что ж? почему ж
не проездиться? — думал между тем Платонов. — Авось-либо будет повеселее. Дома же мне делать нечего, хозяйство и без того на руках у брата; стало быть, расстройства никакого. Почему ж,
в самом деле,
не проездиться?»
— Да что ж тебе? Ну, и ступай, если захотелось! — сказал хозяин и остановился: громко, по всей комнате раздалось храпенье Платонова, а вслед за ним Ярб захрапел еще громче. Уже давно слышался отдаленный стук
в чугунные доски.
Дело потянуло за полночь. Костанжогло заметил, что
в самом деле пора на покой. Все разбрелись, пожелав спокойного сна друг другу, и
не замедлили им воспользоваться.
В иной
день какой-нибудь,
не известный никому почти
в дому, поселялся
в самой гостиной с бумагами и заводил там кабинет, и это
не смущало,
не беспокоило никого
в доме, как бы было житейское
дело.
— Да как же
в самом деле: три
дни от тебя ни слуху ни духу! Конюх от Петуха привел твоего жеребца. «Поехал, говорит, с каким-то барином». Ну, хоть бы слово сказал: куды, зачем, на сколько времени? Помилуй, братец, как же можно этак поступать? А я бог знает чего
не передумал
в эти
дни!
Это, по-видимому, незначительное обстоятельство совершенно преклонило хозяина к удовлетворению Чичикова. Как,
в самом деле, отказать такому гостю, который столько ласк оказал его малютке и великодушно поплатился за то собственным фраком? Леницын думал так: «Почему ж,
в самом деле,
не исполнить его просьбы, если уж такое его желание?» [Окончание главы
в рукописи отсутствует.]………………………………………………
—
В самом деле, я, точно, хорошо
не помню, есть ли там приписочка или нет, — точно как будто и
не сам писал это завещание.
— Афанасий Васильевич! вновь скажу вам — это другое.
В первом случае я вижу, что я все-таки делаю. Говорю вам, что я готов пойти
в монастырь и
самые тяжкие, какие на меня ни наложат, труды и подвиги я буду исполнять там. Я уверен, что
не мое
дело рассуждать, что взыщется <с тех>, которые заставили меня делать; там я повинуюсь и знаю, что Богу повинуюсь.
—
Не я-с, Петр Петрович, наложу-с <на> вас, а так как вы хотели бы послужить, как говорите
сами, так вот богоугодное
дело. Строится
в одном месте церковь доброхотным дательством благочестивых людей. Денег нестает, нужен сбор. Наденьте простую сибирку… ведь вы теперь простой человек, разорившийся дворянин и тот же нищий: что ж тут чиниться? — да с книгой
в руках, на простой тележке и отправляйтесь по городам и деревням. От архиерея вы получите благословенье и шнурованную книгу, да и с Богом.
— Известно мне также еще одно
дело, хотя производившие его
в полной уверенности, что оно никому
не может быть известно. Производство его уже пойдет
не по бумагам, потому что истцом и челобитчиком я буду уже
сам и представлю очевидные доказательства.
Дело в том, что пришло нам спасать нашу землю; что гибнет уже земля наша
не от нашествия двадцати иноплеменных языков, а от нас
самих; что уже, мимо законного управленья, образовалось другое правленье, гораздо сильнейшее всякого законного.