Неточные совпадения
Наконец по общему соглашению устанавливалась цена,
хотя нанимали одного извозчика
и в один конец.
Он считался даже у беглых каторжников справедливым,
и поэтому только не был убит,
хотя бит
и ранен при арестах бывал не раз. Но не со злобы его ранили, а только спасая свою шкуру. Всякий свое дело делал: один ловил
и держал, а другой скрывался
и бежал.
— Ах, как бы я
хотел посмотреть знаменитый Хитров рынок
и этих людей, перешедших «рубикон жизни».
Хотел бы, да боюсь. А вот хорошо, если б вместе нам отправиться!
Я отдал оборванцу медь, а серебро
и папиросы
хотел взять, но Глеб Иванович сказал...
Он
и жена — запойные пьяницы, но когда были трезвые, держали себя очень важно
и на вид были весьма представительны,
хотя на «князе» было старое тряпье, а на «княгине» — бурнус, зачиненный разноцветными заплатами.
Влетает оборванец, выпивает стакан водки
и хочет убежать. Его задерживают половые. Скандал. Кликнули с поста городового, важного, толстого. Узнав, в чем дело, он плюет
и, уходя, ворчит...
Рыжий, щеголеватый карманник Пашка Рябчик что-то спроворил в давке
и хотел скрыться, но взгляд сыщика остановился на нем.
Любил рано приходить на Сухаревку
и Владимир Егорович Шмаровин. Он считался знатоком живописи
и поповского [Фарфоровый завод Попова.] фарфора. Он покупал иногда серебряные чарочки, из которых мы пили на его «средах», покупал старинные дешевые медные, бронзовые серьги. Он прекрасно знал старину,
и его обмануть было нельзя,
хотя подделок фарфора было много, особенно поповского. Делали это за границей, откуда приезжали агенты
и привозили товар.
Поддельных Рафаэлей, Корреджио, Рубенсов — сколько
хочешь. Это уж специально для самых неопытных искателей «на грош пятаков». Настоящим знатокам их даже
и не показывали, а товар все-таки шел.
Тащат
и тащат.
Хочешь не
хочешь, заведут в лавку. А там уже обступят другие приказчики: всякий свое дело делает
и свои заученные слова говорит. Срепетовка ролей
и исполнение удивительные. Заставят пересмотреть, а то
и примерить все:
и шубу,
и пальто,
и поддевку.
— Это что, толпа — баранье стадо. Куда козел, туда
и она. Куда
хочешь повернешь. А вот на Сухаревке попробуй! Мужику в одиночку втолкуй, какому-нибудь коблу лесному, а еще труднее — кулугуру степному, да заставь его в лавку зайти, да уговори его ненужное купить. Это, брат, не с толпой под Девичьим, а в сто раз потруднее! А у меня за тридцать лет на Сухаревке никто мимо лавки не прошел. А ты — толпа. Толпу… зимой купаться уговорю!
Я еще тройной свисток —
и мне сразу откликнулись с двух разных сторон. Послышались торопливые шаги: бежал дворник из соседнего дома, а со стороны бульвара — городовой, должно быть, из будки… Я спрятался в кусты, чтобы удостовериться, увидят ли человека у решетки. Дворник бежал вдоль тротуара
и прямо наткнулся на него
и засвистал. Подбежал городовой… Оба наклонились к лежавшему. Я
хотел выйти к ним, но опять почувствовал боль в ноге: опять провалился ножик в дырку!
К десяти часам утра я был уже под сретенской каланчой, в кабинете пристава Ларепланда. Я с ним был хорошо знаком
и не раз получал от него сведения для газет. У него была одна слабость. Бывший кантонист, десятки лет прослужил в московской полиции, дошел из городовых до участкового, получил чин коллежского асессора
и был счастлив, когда его называли капитаном,
хотя носил погоны гражданского ведомства.
— Экономия: внизу в вагоне пятак, а здесь, на свежем воздухе, три копейки…
И не из экономии я езжу здесь, а вот из-за нее… —
И погрозил дымящейся сигарищей. — Именно эти сигары только
и курю… Три рубля вагон, полтора рубля грядка, да-с, — клопосдохс, настоящий империал, потому что только на империале конки
и курить можно… Не
хотите ли сделаться империалистом? — предлагает мне сигару.
А он на каждой сотни наживает, да
и писателем драматическим числится,
хотя собаку через «ять» пишет.
Я долго не понимал сначала, чего он, собственно,
хочет, а он начал мне способы переделки объяснять,
и так-то образно, что я сразу постиг, в чем дело.
Детей у него в живых не осталось,
и миллионы пошли по наследству каким-то дальним родственникам, которых он при жизни
и знать не
хотел.
Ну вот, я
и удумал, да так уж
и начал делать: дам приказчику три копейки
и скажу: «Вот тебе три копейки, добавь свои две, пойди в трактир, закажи чайку
и пей в свое удовольствие, сколько
хочешь».
Повар
хотел возразить, что зимой дупелей нет, но веселый Королев мигнул повару
и вышел вслед за ним. Ужин продолжался.
Они являлись в клуб обедать
и уходили после ужина. В карты они не играли, а целый вечер сидели в клубе, пили, ели, беседовали со знакомыми или проводили время в читальне, надо заметить, всегда довольно пустой,
хотя клуб имел прекрасную библиотеку
и выписывал все русские
и многие иностранные журналы.
И здесь в эти примитивные игры проигрывают все, что есть:
и деньги,
и награбленные вещи,
и пальто, еще тепленькое, только что снятое с кого-нибудь на Цветном бульваре. Около играющих ходят барышники-портяночники, которые скупают тут же всякую мелочь, все же ценное
и крупное поступает к самому «Сатане» — так зовут нашего хозяина,
хотя его никогда никто в лицо не видел. Всем делом орудуют буфетчик
и два здоровенных вышибалы — они же
и скупщики краденого.
Был такой перед японской войной толстый штабс-капитан, произведенный лихачами от Страстного сперва в полковника, а потом лихачами от «Эрмитажа» в «вась-сиясь»,
хотя на погонах имелись все те же штабс-капитанские четыре звездочки
и одна полоска.
Прошло со времени этой записи больше двадцати лет. Уже в начале этого столетия возвращаюсь я по Мясницкой с Курского вокзала домой из продолжительной поездки —
и вдруг вижу: дома нет, лишь груда камня
и мусора. Работают каменщики, разрушают фундамент. Я соскочил с извозчика
и прямо к ним. Оказывается, новый дом строить
хотят.
Я вышел на улицу
и только
хотел сесть на извозчика, как увидел моего товарища по журнальной работе — иллюстратора Н. А. Богатова.
В конце прошлого века о правилах уличного движения в столице
и понятия не имели: ни правой, ни левой стороны не признавали, ехали — кто как
хотел, сцеплялись, кувыркались… Круглые сутки стоял несмолкаемый шум.
По случаю лунной ночи, по правилам думского календаря,
хотя луны
и не видно на самом деле, уличные фонари всей Москвы погашены.
И заваливали в установленные дни подаянием эти две части,
хотя остальная Москва продолжала посылать по-прежнему во все тюрьмы. Это пронюхали хитровцы
и воспользовались.
Из года в год актерство помещалось в излюбленных своих гостиницах
и меблирашках, где им очищали места содержатели, предупрежденные письмами,
хотя в те времена
и это было лишнее: свободных номеров везде было достаточно, а особенно в таких больших гостиницах, как «Челыши».
Кружок ставил — с разрешения генерал-губернатора князя Долгорукова, воображавшего себя удельным князем
и не подчинявшегося Петербургу, — спектакли
и постом,
и по субботам, но с тем только, чтобы на афишах стояло: «сцены из трагедии „Макбет“, „сцены из комедии „Ревизор“, или «сцены из оперетты “Елена Прекрасная"“,
хотя пьесы шли целиком.
Едва ли где-нибудь в столице был еще такой тихий
и уютный уголок на чистом воздухе, среди зелени
и благоухающих цветов,
хотя тишина
и благоухание иногда нарушались беспокойным соседом — двором
и зданиями Тверской полицейской части, отделенной от садика низенькой стеной.
Конечно,
и Чаадаев, о котором в связи с Английским клубом вспоминает Герцен в «Былом
и думах», был бельмом на глазу, но исключить его было не за что,
хотя он тоже за свои сочинения был объявлен сумасшедшим, — но это окончилось благополучно,
и Чаадаев неизменно, от юности до своей смерти 14 апреля 1856 года, был членом клуба
и, по преданиям, читал в «говорильне» лермонтовское стихотворение на смерть Пушкина. Читал — а его слушали «ничтожные потомки известной подлостью прославленных отцов…».
— Мне угодно запечатать ваш магазин. Я мог бы это сделать
и вчера,
и третьего дня, но без вас не
хотел. Я — вновь назначенный акцизный чиновник этого участка.
И по себе сужу: проработал я полвека московским хроникером
и бытописателем, а мне
и на ум не приходило хоть словом обмолвиться о банях,
хотя я знал немало о них, знал бытовые особенности отдельных бань; встречался там с интереснейшими москвичами всех слоев, которых не раз описывал при другой обстановке. А ведь в Москве было шестьдесят самых разнохарактерных, каждая по-своему, бань,
и, кроме того, все они имели постоянное население, свое собственное, сознававшее себя настоящими москвичами.
До женитьбы он часто бывал в Москве — летом на скачках, зимой на балах
и обедах, но к Вере Ивановне — «ни шагу»,
хотя она его, через своих друзей, старалась всячески привлечь в свиту своих ухаживателей.
Придя в трактир, Федор садился за буфетом вместе со своим другом Кузьмой Егорычем
и его братом Михаилом — содержателями трактира. Алексей шел в бильярдную, где вел разговоры насчет бегов, а иногда
и сам играл на бильярде по рублю партия, но всегда так сводил игру, что ухитрялся даже с шулеров выпрашивать чуть не в полпартии авансы,
и редко проигрывал,
хотя играл не кием, а мазиком.
Вот этих каюток тогда тут не было, дом был длинный, двухэтажный, а зала дворянская тоже была большая, с такими же мягкими диванами,
и буфет был — проси чего
хочешь…
Здесь давались небольшие обеды особенно знатным иностранцам; кушанья французской кухни здесь не подавались,
хотя вина шли
и французские, но перелитые в старинную посуду с надписью — фряжское, фалернское, мальвазия, греческое
и т. п., а для шампанского подавался огромный серебряный жбан, в ведро величиной,
и черпали вино серебряным ковшом, а пили кубками.
— Кто здесь хозяин? Кто? Ежели я
хочу как, так тому
и быть!
Были еще немецкие рестораны, вроде «Альпийской розы» на Софийке, «Билло» на Большой Лубянке, «Берлин» на Рождественке, Дюссо на Неглинной, но они не типичны для Москвы,
хотя кормили в них хорошо
и подавалось кружками настоящее пильзенское пиво.
А над домом по-прежнему носились тучи голубей, потому что
и Красовский
и его сыновья были такими же любителями, как
и Шустровы,
и у них под крышей также была выстроена голубятня. «Голубятня» — так звали трактир,
и никто его под другим именем не знал,
хотя официально он так не назывался,
и в печати появилось это название только один раз, в московских газетах в 1905 году, в заметке под заглавием: «Арест революционеров в “Голубятне"».
Мы свернули на Садовую. На трехминутной остановке я немного,
хотя еще не совсем, пришел в себя. Ведь я четыре месяца прожил в великолепной тишине глухого леса —
и вдруг в кипучем котле.