Неточные совпадения
Я не хочу ошибаться и верю, что после „Кто виноват?“ ты напишешь такую вещь, которая заставит всех сказать: „Он
прав, давно бы ему приняться за повесть!“ Вот тебе и комплимент, и посильный каламбур».
—
Мне очень приятно, — сказала Глафира Львовна, прищуривая немного глаза и с некоторой ужимкой, когда-то ей удававшейся. — Наш Миша так давно нуждается в хорошем наставнике; мы,
право, не знаем, как благодарить Семена Иваныча, что он доставил нам ваше знакомство. Прошу вас быть без церемонии; не угодно ли вам сесть?
Когда ей миновало шестнадцать лет, Негров смотрел на всякого неженатого человека как на годного жениха для нее; заседатель ли приезжал с бумагой из города, доходил ли слух о каком-нибудь мелкопоместном соседе, Алексей Абрамович говорил при бедной Любоньке: «Хорошо, кабы посватался заседатель за Любу,
право, хорошо: и
мне бы с руки, да и ей чем не партия?
Ведь Марфушка, родная тетка ее, у
меня птичницей, рабыня моя; а это с какой стати,
право?
—
Я,
право, — отвечал Круциферский, пораженный словами Негрова, — не смел и думать о руке Любови Александровны:
я был бы счастливейший из смертных, если б мог надеяться…
— Очень многое! — Старик сделал пресерьезное лицо. —
Я вас люблю, молодой человек, и потому жалею. Вы, Дмитрий Яковлевич, на закате моих дней напомнили
мне мою юность, много прошедшего напомнили;
я вам желаю добра, и молчать теперь
мне показалось преступлением. Ну, как вам жениться в ваши лета? Ведь это Негров вас надул… Вот видите ли, как вы взволнованы, вы не хотите
меня слушать,
я это вижу, но
я вас заставлю выслушать
меня; лета имеют свои
права…
—
Право, Семен Иваныч,
я благодарен вам за участие; но все это совершенно лишнее, что вы говорите: вы хотите застращать
меня, как ребенка.
Я лучше расстанусь с жизнию, нежели откажусь от этого ангела.
Я не смел надеяться на такое счастие; сам бог устроил это дело.
— Что нам до них! — ответил председатель. — Знаю и очень знаю, все повременные издания ныне хвалят Пушкина; читал
я и его. Стихи гладенькие, но мысли нет, чувства нет, а для
меня, когда здесь нет (он ошибкою показал на
правую сторону груди), так одно пустословие.
— Не знаю, но,
право, не думаю;
мне как-то в больших городах было очень скучно.
— Что там делать?
Я сам знаком был с Матеем, да и с Геймом, — ну, а все, кажется бы, в Оксфорд лучше; а, Софья?
Право, лучше. А по какой части хочешь ты идти?
Я стяжал, Вольдемар,
право дать тебе дружеский совет, уезжая.
— Маменька, знаете, что
мне в голову пришло? Ведь дядюшка-то был
прав, советуя
мне идти по медицинской части. Как вы думаете, не заняться ли
мне медициной?
Всякий старался иметь приезжего в своем доме, чтоб похвастаться знакомством с ним, чтоб стяжать
право десять раз в разговоре ввернуть: «Вот, когда Бельтов был у
меня…
я с ним…» — ну и, как водится, в заключение какая-нибудь невинная клевета.
— Дети — большое счастие в жизни! — сказал Крупов. — Особенно нашему брату, старику, как-то отрадно ласкать кудрявые головки их и смотреть в эти светлые глазенки.
Право, не так грубеешь, не так падаешь в ячность, глядя на эту молодую травку. Но, скажу вам откровенно,
я не жалею, что у
меня своих детей нет… да и на что? Вот дал же бог
мне внучка, состареюсь, пойду к нему в няни.
—
Я люблю детей, — продолжал старик, — да
я вообще люблю людей, а был помоложе — любил и хорошенькое личико и,
право, был раз пять влюблен, но для
меня семейная жизнь противна. Человек может жить только один спокойно и свободно. В семейной жизни, как нарочно, все сделано, чтоб живущие под одной кровлей надоедали друг другу, — поневоле разойдутся; не живи вместе — вечная нескончаемая дружба, а вместе тесно.
— Да, матушка Марья Степановна, вот кабы
меня господь сподобил увидеть Варвару Карповну вашу пристроенною — так, хоть бы как вы, Марья Степановна; не могу более желать; сердце радуется на ваше семейство: дом — полная чаша, уважение такое отовсюду.
Право, хорошо бы, успокоило бы вас!
—
Право, довольно;
я обыкновенно пью три чашки, а у вас четыре выпила; покорнейше благодарю; чай у вас отменный.
— А! Здравствуйте, Семен Иванович; очень рад вас видеть; такая тоска, такая скука, что мочи нет.
Я,
право, нездоров; во
мне что-то вроде лихорадки, очень небольшой, но беспрерывно поддерживающей
меня в каком-то напряженном состоянии.
Я,
право, удивляюсь, как вы узнали: ни одной черты не осталось.
— Да,
я родился недалеко отсюда и иду теперь из Женевы на выборы в нашем местечке;
я еще не имею
права подать голос в собрании, но зато у
меня остается другой голос, который не пойдет в счет, но который, может быть, найдет слушателей. Если вам все равно, пойдемте со
мной; дом моей матери к вашим услугам, с сыром и вином; а завтра посмотрите, как наша сторона одержит верх над стариками.
— Может быть, но
я не понимаю любви к двоим. Муж мой, сверх всего другого, одной своей беспредельной любовью стяжал огромные, святые
права на мою любовь.
Он
прав — люди сами себе выдумывают терзания; ну, если б он был мой брат, разве
я не могла бы его любить открыто, говорить об этом Дмитрию, всем?..
«Да
прав ли
я, что обвиняю ее?
— Нет, любезный Дмитрий Яковлевич, честные люди так не поступают, — говорил Иван Афанасьевич, держа одной рукой Круциферского за рукав, а другою стакан пуншу, — нет, дружище, припрятался к сторонке, да и думаешь, что
прав. У
меня такой закон: бери не бери, твоя воля, а взял, так пей.
— Позвольте
мне вас теперь спросить: кто вам дал
право так дерзко и так грубо дотрогиваться до святейшей тайны моей жизни? Почему вы знаете, что
я не вдвое несчастнее других? Но
я забываю ваш тон; извольте,
я буду говорить. Что вам от
меня надобно знать? Люблю ли
я эту женщину?
Я люблю ее! Да, да! Тысячу раз повторяю вам:
я люблю всеми силами души моей эту женщину!
Я ее люблю, слышите?
Я чувствую теперь потребность не оправдываться, —
я не признаю над собою суда, кроме
меня самого, — а говорить; да сверх того, вам нечего больше
мне сказать:
я понял вас; вы будете только пробовать те же вещи облекать в более и более оскорбительную форму; это наконец раздражит нас обоих, а,
право,
мне не хотелось бы поставить вас на барьер, между прочим, потому, что вы нужны, необходимы для этой женщины.
—
Право, это дело мудреное! Ох, то-то недаром всегда говорил
я, что семейная жизнь — вещь преопасная, да проповедовал, как Иоанн в пустыне; никто
меня не слушал. Хоть бы вы из сострадания просто…
—
Я,
право, не знаю, чего вы от
меня хотите? После ее болезни
я стал замечать ее грусть и его немое безвыходное отчаяние.
Я почти перестал ходить к ним, вы это знаете, а чего
мне это стоило, знаю
я; двадцать раз принимался
я писать к ней — и, боясь ухудшить ее состояние, не писал;
я бывал у них — и молчал; в чем же вы
меня упрекаете, что вы хотите от
меня, надеюсь, что не простое желание бросить в
меня несколько оскорбительных выражений привело вас ко
мне?
— Ох, Владимир Петрович, что
мне это с тобою делать? Ничего,
право, не понимаешь, — заметил Крупов. — Ну, хотите,
я с господином полицеймейстером буду посредником и кончим в четверть часа?
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды;
прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски.
Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы,
право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай,
прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай…
право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл
меня…» — // «Кому же, милая моя? //
Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда
мне их и перечесть». —