Неточные совпадения
—
Я,
право, — говаривала, например, m-me Прово, — на месте барыни просто взяла бы да и уехала в Штутгарт; какая отрада — все капризы да неприятности, скука смертная.
—
Я,
право, думал, что из вас ничего не выйдет, но ваши благородные чувства спасут вас.
— Скажи пожалуйста, как он переменился!
я,
право, думаю, что это все от вина люди так стареют; чем он занимается?
— Простите, батюшка, Иван Алексеевич, право-с, уж
мне совестно-с, да так-с, по-старинному-с, ха, ха, ха, теперь спажинки.
Лет тридцати, возвратившись из ссылки,
я понял, что во многом мой отец был
прав, что он, по несчастию, оскорбительно хорошо знал людей. Но моя ли была вина, что он и самую истину проповедовал таким возмутительным образом для юного сердца. Его ум, охлажденный длинною жизнию в кругу людей испорченных, поставил его en garde [настороже (фр.).] противу всех, а равнодушное сердце не требовало примирения; он так и остался в враждебном отношении со всеми на свете.
Совет, видя, что
я числюсь к канцелярии Кремлевской экспедиции, отказал
мне в
праве держать экзамен.
Впоследствии, то есть лет через двенадцать,
я много раз поминал Химика так, как поминал замечания моего отца; разумеется, он был
прав в трех четвертях всего, на что
я возражал.
— Помилуйте, зачем же это?
Я вам советую дружески: и не говорите об Огареве, живите как можно тише, а то худо будет. Вы не знаете, как эти дела опасны — мой искренний совет: держите себя в стороне; тормошитесь как хотите, Огареву не поможете, а сами попадетесь. Вот оно, самовластье, — какие
права, какая защита; есть, что ли, адвокаты, судьи?
Я сел на место частного пристава и взял первую бумагу, лежавшую на столе, — билет на похороны дворового человека князя Гагарина и медицинское свидетельство, что он умер по всем правилам науки.
Я взял другую — полицейский устав.
Я пробежал его и нашел в нем статью, в которой сказано: «Всякий арестованный имеет
право через три дня после ареста узнать причину оного и быть выпущен». Эту статью
я себе заметил.
Я шутя говорил ему, что выгнать можно только того, кто имеет
право выйти, а кто не имеет его, тому поневоле приходится есть и пить там, где он задержан…
Зависимость моя от него была велика. Стоило ему написать какой-нибудь вздор министру,
меня отослали бы куда-нибудь в Иркутск. Да и зачем писать? Он имел
право перевести в какой-нибудь дикий город Кай или Царево-Санчурск без всяких сообщений, без всяких ресурсов. Тюфяев отправил в Глазов одного молодого поляка за то, что дамы предпочитали танцевать с ним мазурку, а не с его превосходительством.
Два суждения эти так ловко и ярко выражают русское имперское понятие о
праве, что
я не мог их позабыть.
—
Право, нельзя,
я сначала надеваю блузу.
«Вчера, — пишет она, — была у
меня Эмилия, вот что она сказала: „Если б
я услышала, что ты умерла,
я бы с радостью перекрестилась и поблагодарила бы бога“. Она
права во многом, но не совсем, душа ее, живущая одним горем, поняла вполне страдания моей души, но блаженство, которым наполняет ее любовь, едва ли ей доступно».
Надобно было положить этому конец.
Я решился выступить прямо на сцену и написал моему отцу длинное, спокойное, искреннее письмо.
Я говорил ему о моей любви и, предвидя его ответ, прибавлял, что
я вовсе его не тороплю, что
я даю ему время вглядеться, мимолетное это чувство или нет, и прошу его об одном, чтоб он и Сенатор взошли в положение несчастной девушки, чтоб они вспомнили, что они имеют на нее столько же
права, сколько и сама княгиня.
— Отчего же —
я,
право, готов — только…
Я вскочил из-за стола.
— Возьми
меня с собой, — прибавила девочка, жалобно глядя на
меня, — ну,
право, возьми…
Мне казалось мое дело так чисто и
право, что
я рассказал ему все, разумеется, не вступая в ненужные подробности. Старик слушал внимательно и часто смотрел
мне в глаза. Оказалось, что он давнишний знакомый с княгиней и долею мог, стало быть, сам поверить истину моего рассказа.
Когда
я предварительно просил у губернатора дозволение,
я вовсе не представлял моего брака тайным, это было вернейшее средство, чтоб никто не говорил, и чего же было естественнее приезда моей невесты во Владимир, когда
я был лишен
права из него выехать. Тоже естественно было и то, что в таком случае мы желали венчаться как можно скромнее.
Побранившись месяца два с Кетчером, который, будучи
прав в фонде, [в сущности (от фр. au fond).] был постоянно неправ в форме, и, восстановив против себя несколько человек, может, слишком обидчивых по материальному положению, она наконец очутилась лицом к лицу со
мной.
Я имею
право это сказать, потому что, увлеченный тогдашним потоком,
я сам писал точно так же да еще удивлялся, что известный астроном Перевощиков называл это «птичьим языком».
Лариса Дмитриевна, давно прошедшая этими «задами» пантеизма, сбивала его и, улыбаясь, показывала
мне на него глазами. Она, разумеется, была
правее его, и
я добросовестно ломал себе голову и досадовал, когда мой доктор торжественно смеялся. Споры эти занимали
меня до того, что
я с новым ожесточением принялся за Гегеля. Мученье моей неуверенности недолго продолжалось, истина мелькнула перед глазами и стала становиться яснее и яснее;
я склонился на сторону моей противницы, но не так, как она хотела.
Когда с
меня сняли надзор и
я получил
право выезжать «в резиденцию и в столицу», как выражался К. Аксаков, отец мой решительно предпочел древней столице невскую резиденцию.
Кучер
прав — «берегись, берегись!», и как
мне хотелось поскорей уехать.
Может, Бенкендорф и не сделал всего зла, которое мог сделать, будучи начальником этой страшной полиции, стоящей вне закона и над законом, имевшей
право мешаться во все, —
я готов этому верить, особенно вспоминая пресное выражение его лица, — но и добра он не сделал, на это у него недоставало энергии, воли, сердца. Робость сказать слово в защиту гонимых стоит всякого преступления на службе такому холодному, беспощадному человеку, как Николай.
Я,
право, думал, что он сейчас отправится к государю и объяснит ему дело, но так далеко министры не ходят.
— На что же это по трактирам-то, дорого стоит, да и так нехорошо женатому человеку. Если не скучно вам со старухой обедать — приходите-ка, а
я,
право, очень рада, что познакомилась с вами; спасибо вашему отцу, что прислал вас ко
мне, вы очень интересный молодой человек, хорошо понимаете вещи, даром что молоды, вот мы с вами и потолкуем о том о сем, а то, знаете, с этими куртизанами [царедворцами (от фр. courtisan).] скучно — все одно: об дворе да кому орден дали — все пустое.
— Позвольте,
я прочту…
я,
право, не подумал.
Она сидела, улыбаясь, и иногда взглядывала на
меня, как бы говоря: «Лета имеют свои
права, старушка раздражена»; но, встречая мой взгляд, не подтверждавший того, она делала вид, будто не замечает
меня.
Сначала губернатор
мне дал IV отделение, — тут откупные дела и всякие денежные.
Я просил его переменить, он не хотел, говорил, что не имеет
права переменить без воли другого советника.
Я в присутствии губернатора спросил советника II отделения, он согласился, и мы поменялись. Новое отделение было меньше заманчиво; там были паспорты, всякие циркуляры, дела о злоупотреблении помещичьей власти, о раскольниках, фальшивых монетчиках и людях, находящихся под полицейским надзором.
Какая-то барыня держала у себя горничную, не имея на нее никаких документов, горничная просила разобрать ее
права на вольность. Мой предшественник благоразумно придумал до решения дела оставить ее у помещицы в полном повиновении.
Мне следовало подписать;
я обратился к губернатору и заметил ему, что незавидна будет судьба девушки у ее барыни после того, как она подавала на нее просьбу.
«Господи, какая невыносимая тоска! Слабость ли это или мое законное
право? Неужели
мне считать жизнь оконченною, неужели всю готовность труда, всю необходимость обнаружения держать под спудом, пока потребности заглохнут, и тогда начать пустую жизнь? Можно было бы жить с единой целью внутреннего образования, но середь кабинетных занятий является та же ужасная тоска.
Я должен обнаруживаться, — ну, пожалуй, по той же необходимости, по которой пищит сверчок… и еще годы надобно таскать эту тяжесть!»
Да, ты
прав, Боткин, — и гораздо больше Платона, — ты, поучавший некогда нас не в садах и портиках (у нас слишком холодно без крыши), а за дружеской трапезой, что человек равно может найти «пантеистическое» наслаждение, созерцая пляску волн морских и дев испанских, слушая песни Шуберта и запах индейки с трюфлями. Внимая твоим мудрым словам,
я в первый раз оценил демократическую глубину нашего языка, приравнивающего запах к звуку.
Твоею дружбой не согрета,
Вдали шла долго жизнь моя.
И слов последнего привета
Из уст твоих не слышал
я.
Размолвкой нашей недовольный,
Ты, может, глубоко скорбел;
Обиды горькой, но невольной
Тебе простить
я не успел.
Никто из нас не мог быть злобен,
Никто, тая строптивый нрав,
Был повиниться не способен,
Но каждый думал, что он
прав.
И ехал
я на примиренье,
Я жаждал искренно сказать
Тебе сердечное прощенье
И от тебя его принять…
Но было поздно…
Вечером
я был в небольшом, грязном и плохом театре, но
я и оттуда возвратился взволнованным не актерами, а публикой, состоявшей большей частью из работников и молодых людей; в антрактах все говорили громко и свободно, все надевали шляпы (чрезвычайно важная вещь, — столько же, сколько
право бороду не брить и пр.).
Так, без вашей воли, без вашего ведома вы выручили
меня — примите же сей череп — он вам принадлежит по
праву.
Нотариус объяснил
мне, что деньги должны остаться у него, по крайней мере, три месяца, в продолжение которых сделается публикация и вызовутся все кредиторы, имеющие какие-нибудь
права на дом.
— Сколько хотите… Впрочем, — прибавил он с мефистофелевской иронией в лице, — вы можете это дело обделать даром —
права вашей матушки неоспоримы, она виртембергская подданная, адресуйтесь в Штутгарт — министр иностранных дел обязан заступиться за нее и выхлопотать уплату.
Я, по правде сказать, буду очень рад свалить с своих плеч это неприятное дело.
—
Мне объявлен приказ ехать через три дня. Так как
я знаю, что министр у вас имеет
право высылать, не говоря причины и не делая следствия, то
я и не стану ни спрашивать, почему
меня высылают, ни защищаться; но у
меня есть, сверх собственного дома…
— Это невозможно,
я никогда не осмелюсь написать это, — и он еще больше покраснел. —
Право, лучше было бы вам изменить ваше решение, пока все это еще келейно. (Консул, верно, думал, что III Отделение — монастырь.)
Будущее было темно, печально…
я мог умереть, и мысль, что тот же краснеющий консул явится распоряжаться в доме, захватит бумаги, заставляла
меня думать о получении где-нибудь
прав гражданства. Само собою разумеется, что
я выбрал Швейцарию, несмотря на то что именно около этого времени в Швейцарии сделали
мне полицейскую шалость.
Видя такое эксцентрическое любопытство цюрихской полиции,
я отказался от предложения г. Авигдора послать новое свидетельство, которое он очень любезно предложил
мне сам взять.
Я не хотел доставить этого удовольствия цюрихской полиции, потому что она, при всей важности своего положения, все же не имеет
права ставить себя полицией международной, и потому еще, что требование ее не только обидно для
меня, но и для Пиэмонта.
Мои
права гражданства были признаны огромным большинством, и
я сделался из русских надворных советников — тягловым крестьянином сельца Шателя, что под Муртеном, «originaire de Shâtel près Morat», [«уроженцем Шателя, близ Мора» (фр.).] как расписался фрибургский писарь на моем паспорте.
Получив весть об утверждении моих
прав,
мне было почти необходимо съездить поблагодарить новых сограждан и познакомиться с ними. К тому же у
меня именно в это время была сильная потребность побыть одному, всмотреться в себя, сверить прошлое, разглядеть что-нибудь в тумане будущего, и
я был рад внешнему толчку.
— Да у
меня нет никакой системы, — отвечал с неудовольствием Прудон, и был
прав.
Мне хотелось показать ему, что
я очень знаю, что делаю, что имею свою положительную цель, а потому хочу иметь положительное влияние на журнал; принявши безусловно все то, что он писал о деньгах,
я требовал, во-первых,
права помещать статьи свои и не свои, во-вторых,
права заведовать всею иностранною частию, рекомендовать редакторов для нее, корреспондентов и проч., требовать для последних плату за помещенные статьи; это может показаться странным, но
я могу уверить, что «National» и «Реформа» открыли бы огромные глаза, если б кто-нибудь из иностранцев смел спросить денег за статью.
И эти старые, изношенные пугала из гегелизма
правой стороны пришлось-то
мне еще раз увидеть под пером Прудона!
Или вы думаете, что после взятия Бастилии, после террора, после войны и голода, после короля-мещанина и мещанской республики
я поверю вам, что Ромео не имел
прав любить Джульетту за то, что старые дураки Монтекки и Капулетти длили вековую ссору и что
я ни в тридцать, ни в сорок лет не могу выбрать себе подруги без позволения отца, что изменившую женщину нужно казнить, позорить?
Между прочим,
я передал Гарибальди наш разговор с Ледрю-Ролленом и прибавил, что, по моему мнению, Ледрю-Роллен
прав.