Неточные совпадения
— Соглашаюсь,
что ваши расчеты куда тоньше наших, и разгадать их,
может быть, удастся лишь со временем. Вас не прельщают деньги. Я знаю,
что вы не жадны до них.
Что заставляет вас так покровительствовать дочери каторжника?
— Скоро двадцать один… — снова задумчиво, как бы про себя, повторил варнак. — Я,
может быть, вам покажусь любопытным, — обратился он снова к ней. — Милая барышня, я знал когда-то давно,
что у Петра Иннокентьевича
была дочка и он
был вдовец, но эта дочь — не вы, так как более двадцати лет тому назад она уже
была в ваших летах — ее звали…
Гладких молчал, но две крупные слезы повисли на его ресницах. Ему тяжело
было выразить согласие, обвиняющее горячо любимую им дочь своего старого друга, а,
быть может, он и не находил ее столь виновной, как ее отец, а только неосторожной, но он хорошо знал характер своего друга, знал,
что противоречить ему, во время вспышки гнева, все равно,
что подливать масла в огонь.
Он уронил голову на сложенные на столе руки и зарыдал. Иннокентий Антипович не мешал ему выплакаться. Он понимал,
что слезы облегчат его и,
быть может, дадут другое направление его мыслям. Он лишь молча сел около своего друга.
— Значит, вы
можете себе посветить, но повторяю, чтобы никто не видел вас, это возбудит любопытство, и завтра утром вас потребуют к ответу. Вы
будете принуждены рассказать все, и тогда над ней, над Маней,
может стрястись страшная беда… Помните это и
будьте немы, как могила… Но довольно… я чувствую,
что умираю… Поклянитесь мне,
что вы исполните просьбу умирающего.
Он хотел
было тотчас же расспросить прислугу, но удержался, помня данное им недавно наставление Петру Иннокентьевичу,
что каждое сказанное теперь лишнее слово
может повлечь за собой совершенно неожиданные роковые последствия.
— Петр, после этой ужасной ночи и ты
можешь быть безжалостен… Прости ее, помни,
что и ты не прав.
— Нет, правда… Он только
что говорил мне это… Завтра он должен
был уехать в Петербург… Несчастный не
мог предчувствовать,
что вы его подкарауливаете на дороге, чтобы убить.
Быть может, впрочем, это отношение крестьян к своему новому заседателю происходило оттого,
что предместником его
был, как говорили крестьяне, «кровопивец».
Так как высокий дом стоял поблизости от места совершения преступления, то Павел Сергеевич явился прямо туда и
был принят Иннокентием Антиповичем, бледным и сдержанным, извинившимся за хозяина,
что он по нездоровью не
может принять дорогих гостей.
Он нагнулся и поднял, совсем близко от окровавленного места на дороге, лоскуток полусожженной бумаги. Не
могло быть сомнения,
что эта бумага служила пыжом для ружья, из которого
был убит молодой человек.
Было основание предполагать,
что у убитого денег с собой
было больше,
могли быть часы, цепочка, кольца, которые и стащил убийца, совершивший преступление с целью грабежа.
— Нет, без ружья! Да вот еще, совсем
было запамятовал, баба у меня, кухарка Алена Матвеева, сейчас мне сбрехнула,
что будто видела Егора Никифорова ночью на нашем прииске и
что он шел от избы, где жил постоялец.
Может, брешет, а я за
что купил, за то и продаю.
Егору Никифорову не приходила в голову мысль,
что они пришли его арестовать, он подумал лишь,
что они
будут его расспрашивать о случившемся, так как его
могли видеть проходившим вчера по этой дороге, и решил в уме ничего не говорить из того,
что знает по этому делу.
Тем временем Вацлав Лаврентьевич уехал в город, а земский заседатель вместе с Харитоном Безымянных отправился к нему на половинку. По произведенному обыску в избе, висячий замок на двери которой оказался запертым, не нашли ничего,
что бы
могло указать следствию, кто
был убитый и зачем прибыл на половинку.
— Так я скажу тебе это… Ты подстерег несчастного молодого человека, который жил у Безымянных, убил его и ограбил. Затем пошел в избу, где жил покойный, и вытащенным из кармана твоей жертвы ключом, отпер ее, взял,
что было там ценного, бросил ключ,
быть может, в реку, остальную часть ночи провел, обдумывая, куда спрятать его деньги и,
быть может, золотые вещи, и спрятал их. Не беспокойся, мы найдем их.
Лезть со своими исследованиями туда, где он наверняка
может сломать себе голову —
было бы со стороны Павла Сергеевича неблагоразумно, и он от этого воздержался и даже не подверг допросу никого из слуг и рабочих Толстых, признавая как бы этим,
что никто из живущих у богача-золотопромышленника даже не
может быть прикосновенным к такому гнусному делу.
Совершенно ясно представилось ему,
что Егор Никифоров,
быть может, привлеченный звуком выстрела, застал еще живым несчастного Ильяшевича, говорил с ним и по его поручению ходил к нему в избушку и взял то,
что указал ему умирающий.
«Он приносил ей то,
что взял из избушки, где жил покойный!
Быть может, письма!» — соображал Иннокентий Антипович.
— Сегодня,
может быть. Но не беспокойся об Арине и ее ребенке, я подумал и о них! В память несчастной твоей дочери, ты обеспечишь Арину и дашь воспитание ее ребенку, как своему. Вот
что решил я — тебе остается повиноваться.
Одни эти примеры достаточно объясняют,
что и дело Егора Никифорова не
могло прийти скоро к окончанию, несмотря на то,
что следствие
было произведено всесторонне и полно. Уже одно то обстоятельство,
что труп
был найден вблизи заимки Толстых, почти около высокого дома, давало основание затянуть дело.
Результатом этого визита
был пропуск Гладких в контору городской тюрьмы, куда вскоре
был приведен и арестант Никифоров. Смотритель, по желанию дорогого гостя, удалился в смежную с конторой комнату, и Иннокентий Антипович и Егор остались с глазу на глаз. Гладких крепко запер двери конторы, как наружную, так и ведшую в смежную комнату, и когда убедился,
что никто не
может быть свидетелем свидания, бросился со слезами на глазах на шею арестанта.
— Одно мне больно, — начал Егор Никифоров после некоторой паузы. — Когда моя дорогая девочка, которую я,
быть может, никогда не увижу, но которую всю мою жизнь
буду горячо любить, подрастет, ей скажут: «Твой отец сослан на каторгу». Как больно
будет ей это услыхать. Не правда ли, Иннокентий Антипович,
что тогда вы, вы скажете ей… ну… хоть всю правду.
— Я,
быть может, не доживу до этого времени, но, по крайней мере, моя дочь при воспоминании о своем отце не
будет проклинать его. Еще один вопрос… Как поживает барышня, Марья Петровна? Она, чай, совершенно убита всем тем,
что произошло…
Петр Иннокентьевич и Иннокентий Антипович, и все домашние обращались с ней, по народному выражению, как с сырым яйцом. Толстых положительно не
мог без нее существовать, а Гладких не чаял души в своей крестнице, хотя это не мешало ему с грустью вспоминать о точно в воду канувшей Марье Петровне. О ней не
было в течении этих пяти лет ни слуху, ни духу.
Что случилось с ней?
Быть может, бедная девушка с горя и отчаяния, под гнетом нужды и лишений, лишила себя жизни?
— Но разве вы забыли,
что произошло пять лет тому назад — я не забыла этого! Я не
могу забыть,
что мой отец — его убийца,
что он меня проклял,
что он разбил мое счастье и обрек меня на нищету и позор… Я
буду нести свой крест до конца… Если бы он даже простил меня, то я бы не приняла его прощения, я бы теперь сама отказалась от него…
Я с радостью бросилась целовать ее, я поняла,
что она делает мне благодеяние,
что под чужим именем я
могу пробраться в К., а оттуда на могилу Бориса, это
было моей заветной мечтой.
— Я вижу, — печально продолжал Гладких, —
что час еще не настал! Но подумай о том,
что я тебе сейчас скажу. Придет день, и,
может быть, он очень близок, когда ты на коленях
будешь просить свою дочь прийти в твой дом и сделаться в нем хозяйкой.
«Какой таинственный нищий! Кто он такой?
Что хотел сказать своим предупреждением?.. И как он
мог угадать то,
что я еще сам не знал:
что я ее люблю, люблю… Я должен ее избегать, должен уехать отсюда, где для меня теперь сосредоточивается все в жизни… Это невозможно! Я чувствую,
что меня привела сюда судьба… добрая или злая,
что мне до этого, но я покорюсь ее воле…
Будь,
что будет…»
— Говори… Я догадался и ранее,
что ты не ради одного свидания с сыном приехал сюда…
Быть может, тебе нужны деньги?
— Иннокентий Антипович не раз говорил,
что его надо засыпать, так как, неровен час,
может случиться несчастье. Почему же этому несчастью не случиться с ним самим… Он часто проходит здесь… Раз я даже видел его сидящим у самого колодца на возвратном пути с приисков… Если его найдут в один прекрасный день на дне колодца… виной
будет только его неосторожность… Не так ли?
—
Быть может, но мой папа и крестный держатся совсем другого взгляда… Я уверена,
что они
будут более смотреть на внутренние качества моего жениха, нежели на его богатство и титул… Они меня так любят и прежде всего, конечно, захотят моего счастья…
Оба собеседника
были взволнованы. Борис Иванович чувствовал, как замерло его сердце. Он понимал скорее инстинктом,
чем разумом,
что Татьяна Петровна вся во власти этого человека, сидевшего перед ним,
что одним словом он
может разрушить все его радужные планы.
Я
был несчастнее,
чем вы когда-нибудь
можете быть…
На мгновение у него даже мелькнула мысль, как бы сожаления,
что он оттолкнул его —
что,
быть может, его крестница
была бы с ним счастлива.
— Ты требуешь… — сел к письменному столу Звегинцев. — Изволь… я отдам тебе ее… но пеняй на себя… Повторяю тебе,
что раз эта бумага
будет в твоих руках, ты должен
будешь,
быть может, навсегда отказаться от мысли сделаться мужем Татьяны Петровны Толстых…
— Съездил благополучно… А узнал то,
чего не ожидал… Узнал то,
что красноречивее всех предупреждений, как твоих, так и крестного отца Татьяны Петровны, объяснило мне,
что мужем ее я
быть не
могу…
— На это я вам не отвечу сегодня… Приезжайте завтра к поселку в трех верстах от заимки Толстых. Я
буду вас ждать там и расскажу то,
что могу, и на
что в настоящее время имею право.
—
Может быть… Но если и так, то не просите меня говорить вам то, на
что я не имею права. Поверьте,
что у меня на это
есть свои причины… Впоследствии вы узнаете вещи, которые мне самому теперь непонятны…
—
Есть шкатулка, которая принадлежала вашему отцу…
Что в ней содержится, я не знаю…
Может быть, в ней находятся бумаги, которые дадут вам ключ к разгадке, кто
был ваш отец… Я знаю лишь одно: его звали Борис Петрович Ильяшевич.
—
Может быть… — повторил Сабиров. — однако, я теперь понял смысл твоих слов там, в саду, в К., год тому назад,
что эта страна опасна для молодых людей, которые приходят сюда искать свою счастливую звезду… Ты, вероятно, думал тогда о моем отце?
— Я так и знал! — воскликнул он. — Гладких встал между вами и им. Он заявил вам,
что вы никогда не
можете быть его женой… Он запретил вам любить его!
— Раз ты с ним видишься, Иван, скажи ему от меня,
что он должен забыть меня навсегда… Если ты говоришь,
что он сказал тебе,
что он любит меня… пусть разлюбит и не ищет нигде никогда со мной встречи… Я
быть его женой не
могу…
Если он теперь все откроет своей дочери, то должен
будет назвать и настоящего виновника убийства, за которое
был осужден. Захочет ли тогда Татьяна Петровна жить в доме Толстых, где она привыкла к неге и роскоши.
Что может он, ее отец, предоставить ей взамен?
В таком неправдоподобии,
быть может, упрекает и нас читатель этого правдивого повествования, а, между тем, мы пишем почти не украшая действительности, пишем то,
что до сих пор находится в свежей памяти сибиряков-старожилов.
— Ничего, кроме того,
что я сказал тебе. Причина, за
что убили моего отца, остается для меня загадочной. Он
был человек образованный и, видимо, состоятельный, имел в виду выхлопотать возвращение громадных наследственных поместий в Польше. Казалось бы,
что такая партия для дочери золотопромышленника Толстых
была далеко не неровная, значит, отец моей матери не
мог быть против этого брака…
Томительно потянулись дни для Бориса Ивановича Сабирова. К несчастью и дела
было немного, так
что и в труде он не
мог забыться от беспокоящих его дум и сомнений. Иван, которого он ждал не только ежедневно, но ежечасно, не появлялся.
— Но ведь в этом ты не виноват, крестный, крестный!.. Разве можно
быть веселой, когда знаешь то,
что я знаю… Я не
могу отрешиться от мысли о моем несчастном отце… о моей бедной матери…
Нищий Иван действительно избегал высокий дом, но не потому, чтобы избегнуть благодарности Гладких, а для того, чтобы не выдать себя. Он чувствовал,
что теперь каждый взгляд, каждая слеза, каждое слово Тани
может повести к объяснению между ним и его дочерью. О, если бы дело касалось только Тани и Бориса Ивановича, он знал бы как поступить. Но Петр Иннокентьевич Толстых стоял на дороге и
был помехой всему.
— Да! Я хотел бы, чтобы ты окончил свои дни в покое и более удобном жилище, нежели эта землянка, а потому вот
что придумал… Эта мысль понравилась и Тане. Я отстраиваю вновь одну развалившуюся избу в поселке… Ты
можешь поселиться в ней, а обо всем прочем позоботимся я и Таня… Пока же переезжай в высокий дом, около людской
есть свободная комната.