Неточные совпадения
— А то ты… ворона… — перебил его снова горбун. — Ишь, красота-то писанная… и богатейка, должно быть… Только чьих она будет?.. — с искусно деланным соболезнованием продолжал он, наклоняясь
к покойной, и своей грязной, костлявой
рукой дотрагиваясь до ее нежного лица.
— Ну, старина, ты, видно, совсем из ума выжил… Бог нам счастья посылает, может за наше житье нищенское милостями взыскивать, а он, поди-ж ты,
к начальству… Надоело, видно, тебе на свободе гулять, за железную решетку захотел, ну и сиди посиживай, коли охота, а я тебе не товарищ… Налетит начальство, сейчас нас с тобой рабов Божьих
руки за спину и на одной веревочке…
Он поднял ее и долго рассматривал набалдашник. Золото и блестящие драгоценные камни, видимо, соблазняли его; была минута, когда он хотел обломать драгоценный набалдашник и уже сжал его в
руке, но затем раздумал и с тростью в
руках направился
к мосту.
Взяв в
руки шапку, он направился
к двери, и остановившись у порога, в последний раз оглянул каморку, как бы соображая, нельзя ли еще чего-нибудь захватить из нее, но затем махнул
рукою и вышел.
Не предупредив его ни о чем, кормилица вынесла
к нему ребенка, который инстинктивно протянул
к нему ручки. Павел Семенович не выдержал, зарыдал, схватив на
руки сына. Казалось, инстинктивная ласка ребенка утешила горе любящего мужа. Казалось, в нем проснулся отец.
Он раза три прошелся по кабинету, провел несколько раз
рукою по лбу и медленно пошел
к двери, ведущей в залу.
Он пошел прямо
к своему отцу и упал перед ним на колени, держа в
руках запечатанный пакет с этим завещанием, при чем сказал великие слова: «Се жертва сына и долг
к отцу!
Государь кланяется даме и
рукой подзывает
к себе Оленина.
Он повиновался. Она обвила его
рукой за шею и потянула
к себе.
Сын его, уже поляк по рождению, нашел доступ
к великому князю Павлу Петровичу и, зная неприязнь наследника престола
к светлейшему князю, открыл ему все тайны, бывшие в
руках его отца.
Цепь, приковывающая его
к этой женщине, становилась все тяжелее и тяжелее и парализовала даже те мгновения наслаждения, которые одни искупали его положение скованного по
рукам и ногам раба.
Эта нежность и эти ласки выводили его из себя, но чтобы не раздражать женщину, в
руках которой была его судьба, он делал вид, что доволен изменившимся ее отношениями
к нему.
«Она, как чистое, невинное дитя, — думал он, — соблазненное блестящими погремушками, навешанными над пропастью, доверчиво тянется
к ним и сорвется в бездну… Это бабочка, стремящаяся на красивое пламя и обжигающая об него свои крылья… Если бы он мог войти в их дом на правах жениха, он сумел бы предостеречь ее, он сумел бы вовремя сильной
рукой ухватить ее и спасти от падения. Но что он такое? Ничто! Не только теперь, но и в будущем… Никогда, никогда не может он быть для нее ничем, хотя хотел бы быть всем…»
Зинаида Владимировна при входе этого гостя, сделавшего в их дом первый визит, несмотря на видимо совершенное над собой усилие казаться спокойной, страшно побледнела, а когда гость своими пушистыми усами прикоснулся
к ее
руке, невольно вздрогнула.
Впоследствии «ординация» по женской линии перешла
к Сангушкам-Любартовичам, и последний из владетелей «ординации», Януш Сангушко, большой
руки кутила, не обращая никакого внимания на завещание своего предка, и дарил, и продавал, и закладывал имения, входившие в состав «острожской ординации», так что после смерти его, в 1753 году, мальтийским рыцарям не осталось ровно ничего от завещанного им князем Янушем Острожским.
Понятно, что появление и укрепление последнего в России, в чем являлась полная уверенность вследствие отношений
к нему русского императора, было на
руку иезуитам, хотя явно и не перешедших в мальтийский орден, но надеявшихся сделать его орудием своих собственных целей.
Еще задолго до дня спектакля,
к ее дому то и дело подъезжали экипажи с лицами, желавшими получить билеты в ложи непосредственно из прелестных
рук артистки. За эти билеты, стоившие номинально от двадцати до двадцати пяти рублей, платили сотни и даже тысячи рублей. Бенефисы, таким образом, были большой жатвой для артистки.
Закулисные интриганы чувствовали, что их коалиция может держаться и привести
к желаемой цели лишь в том случае, если должности генерал-прокурора и санкт-петербургского генерал-губернатора будут в их
руках.
Генриетта стояла спиной
к двери, и только когда Иван Павлович Кутайсов — это был он — подошел
к ней сзади и взял ее обеими
руками за тонкую талию, она обернулась и подарила посетителя обворожительной улыбкой.
Он охватил левой
рукой ее талию и усадил было
к себе на колени.
— Но ты, mon viecx turc, все-таки лучше, а потому не надо делать таких страшных глаз, — уже сама, не заботясь о том, что может смять тунику, примостилась она на колени
к Ивану Павловичу и обвила его за шею точно выточенными из слоновой кости
руками.
«Теперь же,
к прискорбию моему, — продолжал государь, — я вижу что мысль эта была ошибочна, и что Россия должна выходить на бой, с оружием в
руках против врагов общественного порядка, не дожидаясь не только нападения, но даже малейшего вызова с их стороны, и я для уничтожения гибельных революционных стремлений, воспользуюсь этою властью и теми средствами, которыми располагаю, как самодержавный русский император».
— Весь Петербург знает, что эта ваша хваленая Похвиснева любовница Кутайсова, который пристроил ее ко двору… Подлая потаскушка сумела, кажется, влезть в доверие
к ангелу-императрице и та ищет ей мужа, не зная, конечно, что играет в
руку Кутайсова.
— А ты все больна? — подошел он
к сестре и нежно поцеловал ее
руку.
Бросили рычаги, поклонились барину и пошли. Когда мужики ушли, Спиридон Анисимович, оставшись один, подошел
к столбу, обхватил его могучими
руками, приподнял, да и поставил на место.
Она подала ему
руку,
к которой он совершенно бессознательно прильнул долгим поцелуем. Ирена Станиславовна перешла
к другим группам гостей и вскоре уехала.
Иван Павлович подал ему
руку и удалился. Прямо из дворца граф Свенторжецкий поехал
к Груберу. Аббат был дома. Он принял графа у себя в кабинете.
— Пусть будет так, и да простит мне Бог этот грех, да искуплю я его обращением миллионов схизматиков в истинную апостольскую римско-католическую религию! Да падет кровь этой невинной девушки на тех, кто упорствует в лжеучении схизмы… — торжественно произнес аббат, возведя очи
к небу, и даже приподняв обе
руки.
Условившись с Иреной, что она будет в Зимнем дворце в воскресенье,
к известному часу, Иван Павлович простился, с чувством поцеловав ее
руку.
Она быстро соскочила с канапе, бросилась
к нему, обвила его шею своими обнаженными
руками и обожгла его губы горячим поцелуем.
Он поднес ее
руку к своим губам и поцеловал ее долгим поцелуем.
Он был похож на ту привязавшуюся
к человеку собаку, которая лижет
руки бьющего ее хозяина.
Она двинулась по направлению
к висевшей на стене сонетке и схватила
рукой вышитую ленту.
— Ты не позовешь никого, ты объяснишь мне… — в порыве какой-то отчаянной решимости схватил он ее за левую
руку и потянул
к себе.
С пистолетом в
руке он подошел сперва
к дверям, ведшим из кабинета в гостиную, и запер их на ключ; то же проделал он с дверью, идущей в спальню.
— Встаньте и успокойтесь! — воскликнул он и, снова наклонившись
к ней, взял ее за локоть правой
руки.
Она подала ему
руку. Он прильнул
к ней жадным поцелуем.
Тяжелые грезы посетили его. Ирена Станиславовна с довольною улыбкою подходила
к его постели, держа на
руках бездыханный труп Зинаиды Владимировны.
Он начал медленно прохаживаться у Кулибинского мостика. Не прошло и получаса, как он увидал идущую
к нему Зинаиду. Он судорожно сжал в
руке смертоносную иглу.
Неточные совпадения
Вот наш герой подъехал
к сеням; // Швейцара мимо он стрелой // Взлетел по мраморным ступеням, // Расправил волоса
рукой, // Вошел. Полна народу зала; // Музыка уж греметь устала; // Толпа мазуркой занята; // Кругом и шум и теснота; // Бренчат кавалергарда шпоры; // Летают ножки милых дам; // По их пленительным следам // Летают пламенные взоры, // И ревом скрыпок заглушен // Ревнивый шепот модных жен.
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился.
К старой тетке, // Четвертый год больной в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, // В очках, в изорванном кафтане, // С чулком в
руке, седой калмык. // Встречает их в гостиной крик // Княжны, простертой на диване. // Старушки с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну с ног до головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной и жеманной, // И что-то бледной и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся с ней,
к себе ведут, // Целуют, нежно
руки жмут, // Взбивают кудри ей по моде // И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны дев.
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался
к ней,
к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на
руку щекой.
Татьяна то вздохнет, то охнет; // Письмо дрожит в ее
руке; // Облатка розовая сохнет // На воспаленном языке. //
К плечу головушкой склонилась. // Сорочка легкая спустилась // С ее прелестного плеча… // Но вот уж лунного луча // Сиянье гаснет. Там долина // Сквозь пар яснеет. Там поток // Засеребрился; там рожок // Пастуший будит селянина. // Вот утро: встали все давно, // Моей Татьяне всё равно.