Неточные совпадения
Горбун, между
тем, совершенно спокойно, неторопясь снял с трупа
все драгоценности, не позабыв даже креста, оторвал кусок материи от мантильи и, завернув в него свою добычу, сунул его
за пазуху.
— Если так,
то чего же ты боишься
за дядю?..
За ним, чай, вины особой нет, а из
всего я вижу, что государь строг, но справедлив.
— Рассказывай, брат, не понимаешь; нет, ты у меня лучше не финти…
Все равно не проведешь… Старого воробья, брат, на мякине не обманешь… Что же, ты в таком возрасте… Это понятно… Всякому человеку определено таскать это бревно
за собою… Жениться думаешь, исполать… Еще Лютер, немецкий поп, сказал, что кто рано встал и рано женился, никогда о
том не пожалеет… а я скажу, кто рано не женился,
тот никогда не женится, если, конечно, у него здесь
все дома…
— Не беспокойтесь… Я не хочу вас компрометировать, и не хочу
за вас выходить замуж второй раз,
то есть лучше сказать, второй раз венчаться, по-настоящему… Но я занимаю два этажа, вверху живу я с теткою… очень прилично… Внизу будете помещаться вы… Квартиры имеют ни для кого незаметное сообщение… Для
всех будет казаться, что вы занимаете отдельную, холостую квартиру… Вы даже можете у меня не бывать.
Павел Петрович горячо вступился
за покинутую и обманутую женщину, арестовал самого Игнатьева,
всех участников этого незаконного брака, судил их и приговорил к строгому, даже по
тому времени, наказанию.
— Едва ли это правда, — заметил Дмитревский. — Хотя, действительно, после
того, как цесаревич назначен был полковником в семеновский полк и первый присягнул своему отцу, а
за ним
вся гвардия, на него посыпались милости государя и он поручил ему важнейшие должности в государстве.
Последний знал
все его привычки, он был ему положительно необходим, при
том же непостоянен и влюбчив. Увлечение Франей пройдет и тогда он снова будет на стороне своего «красавца-барина», как звал Степан
за глаза, а иногда и в глаза Виктора Павловича.
Ему казалось, что вот одна из этих дверей, смотря потому в какой звонок позвонит он, откроется, он войдет и
та же дверь, затворившись
за ним, навсегда разлучит его со
всем тем, что дорого ему в Петербурге, с Зиной… со свободой…
— Дядя Ваня! — насмешливо сказала Зинаида Владимировна. — Он опять будет мучить нас рассказами своих старых историй, которые я
все давно знаю наизусть
за то время, как он, бывало, гостил у нас в Москве… Если бы ты сделала одолжение, не пускала бы его ко мне, а сидела бы с ним сама. Я прихожу в нервное состояние, когда он начинает свои рассказы: «Я помню интересный случай, бывший со мною…» Или: «Когда я еще был кадетом…» Нет, это решительно невыносимо.
Петербург,
тот Петербург, в котором вращался Виктор Павлович, почти
весь перебрался в Москву вслед
за двором.
Император был до
того растроган, что закрыл лицо и заплакал,
за ним заплакала императрица и во
всем собрании разве десятый человек не плакал.
Он, по праву хозяина, давал благородным людям для благородных занятий приют, был у
всех игроков в доле и, кроме
того, сбор
за карты покрывал
все расходы на содержание дома, угощение, прислугу и прочее.
— Пять тысяч мало, надо десять,
за то будет графом, — сказал он и передал
все подробно, не называя монаха.
При входе патера Билли,
все от находившегося
за прилавком, в первой комнате, хозяина, благообразного брюнета с сильною проседью, до свободного гарсона, стоявшего невдалеке от двери, поклонились ему с
тою фамильярной почтительностью, которую оказывают завсегдатаю.
Опасение, к довершению
всего, потерять защитника в лице Ивана Павловича Кутайсова, вследствие привязанности его к схизматичке Похвисневой, племянницы Дмитревского, явно выказывавшего аббату свое нерасположение, делало
то, что Грубер переживал
за это время тревожные дни.
Та двойственность чувств,
за которую так презирал себя Виктор Павлович, начала понемногу исчезать. Образ Зинаиды Владимировны
все чаще и чаще восставал перед очами Оленина и своим ровным светом убаюкивал его душу, и появление в его кабинете Ирены, подобно вспышкам адского пламени, до физической боли жгло его сердце.
Все окружающее его говорило ему лишь о
том, что когда-то обладатели его жили в богатстве и роскоши, а теперь там,
за стеной, две грязные, безобразные старухи являлись остатками этого былого, давно прошедшего.
Император хотел также, чтобы члены организуемого им в России рыцарства не могли уклоняться от обязанности служить в больницах, так как он находил, что уход
за больными «смягчает нравы, образует сердце и питает любовь и ближним». Намереваясь образовать рыцарство в виде совершенно отдельного сословия, Павел Петрович озаботился даже о
том, чтобы представители этого «сословия» имели особое, но вместе и общее кладбище для
всех их, без различия вероисповеданий.
Сестренцевич, поставленный в крайне неловкое положение, обратился
за советом к Куракину, который, настроенный своим секретарем, графом Свенторжецким, — орудием иезуитов, посоветовал митрополиту протестовать против резолюции, сославшись на
то, что
все епископы оскорблены ею.
Совершенно спокойный
за то, что полицейские ищейки ничего не откроют в порученных им розысках исчезнувшей красавицы, горбун напряг
весь свой ум на обдумывание подробностей своего плана овладеть Марьей Андреевной, которая представлялась сластолюбивому уроду
тем лакомым куском, на который он смотрел, как кот на сало.
Неточные совпадения
Но в них не видно перемены; //
Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены //
Всё тот же тюлевый чепец; //
Всё белится Лукерья Львовна, //
Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны //
Всё тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; // А он,
всё клуба член исправный, //
Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет
за двух.
Татьяна в лес; медведь
за нею; // Снег рыхлый по колено ей; //
То длинный сук ее
за шею // Зацепит вдруг,
то из ушей // Златые серьги вырвет силой; //
То в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; //
То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит
за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он
всё вослед, // И сил уже бежать ей нет.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что
за грудь! // Что
за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он
за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье // И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил
за три с полтиной, // В придачу взяв еще
за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, // Да Мармонтеля третий
том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во
всех печалях ей дарит // И безотлучно с нею спит.