Неточные совпадения
Даже выражение лица его изменилось. Во взгляде старческих глаз появилась уверенность — призрак зародившейся
в сердце надежды.
В душе этого старика жила одна заветная мечта, за исполнение которой на мгновение он готов был отдать последние годы или лучше сказать
дни своей жизни, а эти годы и
дни, говорят самые дорогие.
Он тоже занялся укладыванием
своей котомки, давно уже справленной им
в ожидании этого, теперь наступившего, желанного
дня свободы. Взошло солнце и целый сноп лучей ворвался
в окно сторожки. Пахомыч лег на лавку, подложив под голову
свою будущую спутницу-котомку и закрывшись с головой шинелью.
Хотя аббат Верто
в своей книге отвергал все легендарные сказания, переходившие без всякой проверки через длинный ряд веков, от одного поколения к другому, и говорившие о непосредственном участии Господа и святых угодников, как
в военных подвигах, так и
в обиходных
делах мальтийского рыцарского ордена, юный читатель именно и воспламенял
свой ум таинственною стороною истории рыцарского ордена, и верил, несмотря на сомнительный тон самого автора, во все чудеса, совершенные будто бы свыше во славу и на пользу этого духовно воинственного учреждения.
С такими порядками жизни
своего государя, конечно, должны были сообразоваться все сановники и служащие, а потому
в течении нескольких
дней в Петербурге переменился совершенно род жизни.
День сделался опять
днем, а ночь — ночью.
Восторг этот дошел до
своего апогея, когда сделалось известно, что государь
в назначенные им
дни и часы сам принимает просьбы от
своих подданных.
— Вот видите, одиннадцатый час уже
в половине. Прощайте, мне недосужно и пора к
своему делу…
Павел Петрович,
в первый же
день своего правления, уволил
в отставку бывшего гофмаршала князя Барятинского и назначил на его место богатейшего и честнейшего человека, графа Николая Петровича Шереметева.
Сергей Платонович пережил
свою жену Марью Николаевну ровно на сорок три
дня. Отслужив
в сороковой
день панихиду на кладбище Симонова монастыря, где был фамильный склеп Похвисневых, он возвратился домой, почувствовал себя худо и слег.
Он принялся за
свои имущественные
дела, принял от опекун все деньги и имения по бумагам и тоже поехал восвояси —
в Питер.
— Впрочем, — продолжал Дмитревский, не заметив этой улыбки, — это не первый случай такого быстрого повышения при нынешнем государе. Граф Растопчин и сам получил почти также все
свои чины, хотя и не с такою скоростью. Павел Петрович
в первые
дни своего царствования сказал ему...
Много шума вызвало
в петербургском обществе запрещение приезда ко двору трем представительницам высшего петербургского общества, которые отличались легкостью
своих нравов, но еще более громким было
дело Афанасия Ивановича Игнатьева, о котором и упомянула Ирена Станиславовна — так звали по батюшке госпожу Оленину.
— Цесаревич Александр — правая рука
своего отца
в делах правления, — заметил князь Друцкой.
— Он их и достоин; несмотря на
свою молодость, он одарен великими качествами ума и сердца; даже, если то, что я рассказал, и не было на самом
деле, а только слух, который, однако, упорно держится повсеместно
в народе, — заметил Беклешов. — Люди лгут и я тоже.
Надо заметить, что Степан, ехавший следом за
своим барином с вещами, поотстал от него на дороге и прибыл только на другой
день в Петербург, но имел менее причин к рассеянности, а потому твердо помнил адрес Ивана Сергеевича Дмитревского, который Оленин дал ему
в Москве, и привез вещи прямо
в квартиру дяди Виктора Павловича.
— Он счастливее меня отделался… — окончил
свой рассказ Иван Сергеевич. — Ему воздали почести и оставили
в покое, а меня запрягли… Буду я уж
в этих уделах не у
дел…
На другой
день, облекшись
в новый мундир, который был, увы, далеко не так красив, как прежний, но зато покоен и тепел, Оленин поехал являться к
своему ближайшему начальству.
Да и на самом
деле гвардейские офицеры должны были позабыть
свой прежний изнеженный образ жизни, приучить себя вставать рано, быть до света
в мундирах, перестать кутаться
в шубы и муфты, разъезжать, по примеру вельмож,
в каретах с егерями и гайдуками, но наравне с солдатами должны были быть ежедневно
в строю, ходить
в одних мундирах пешком или ездить на извозчиках и на
своих лошадях
в одиночку, и несмотря на зимнюю стужу и сильные морозы, учиться ружейным приемам и упражняться
в них
в присутствии самого государя.
В торжественный
день своей коронации император Павел издал три замечательнейших узаконения: учреждения об императорской фамилии, установление о российских императорских орденах и акт о престолонаследии.
По восшествии на престол Павла Петровича и по прибытии его
в Москву для священного коронования, Каверин привел
в свой дом Кутайсова, и при тех же обстоятельствах через несколько
дней был определен
в Москве обер-полициймейстером и из майоров переименован
в статские советники.
Дело в том, что брат Анны Петровны, Осип Петрович, по завещанию
своего покойного отца, обладатель большого состояния, тяготился
своим бесфамильным положением и высказал это по дружбе Каверину, когда еще тот не помышлял о женитьбе на его сестре.
Слезы подступали к ее горлу еще во время разговора с графом Иваном Павловичем, разговора, к которому молодая девушка готовилась с первых ее
дней пребывания
в Москве, но, начав его, почувствовала себя совсем неподготовленной, смутилась, и кое-как, торопясь и сбиваясь, высказала
свою просьбу властному вельможе.
Для поддержания постоянных сношений с орденом императрица назначила на Мальту
своим поверенным
в делах итальянца маркиза Кабалькабо, но так как денежные средства ордена не позволяли ему иметь при пышном дворе Екатерины такого представителя, который бы поддержал там блеском
своей обстановки достоинство ордена, то после смерти маркиза Кабалькабо, императрица, чтобы не ставить орден
в затруднительное положение, не назначала уже дипломатического представителя
в Ла-Валетту — столицу великих магистров.
Почасту и подолгу беседовал он с молодой женщиной, бывшей домоседкой, совершенною
в этом случае противоположностью
своего мужа, не любившего сидеть
в посольском доме и вечно выдумывавшего для себя
дела и неотложные надобности, чтобы объезжать чуть ли не весь город.
Это было слишком мало, чтобы забыть о
своих обязанностях, и граф Литта
в один прекрасный
день, распустив паруса
своего «Pellegrino», понесся на нем к берегам Африки, чтобы
своею опасною деятельностью заглушить горькое чувство неудовлетворенной любви.
Графиня Екатерина Васильевна добросовестно исполняла
свои обязанности друга и принимала горячее участие
в делах ордена, представителем которого явился
в Петербург ее старый знакомец.
Это посольство развлекло государя и
дела вошли почти
в свою обычную колею.
Государыня не допустила привести
в своих владениях
в исполнение папскую буллу об уничтожении ордена иезуитов, и позволила им жить
в Полоцке, находя, что они могут быть полезны
в деле воспитания юношества, внушая ему страх Божий и безусловное повиновение властям.
— Этим окончилась продолжительная беседа графа с его величеством, — отвечал Родзевич, состоявший секретарем при графе Джулио Литта и знавший все, касающееся
дел чрезвычайного посольства мальтийских рыцарей. — И, кроме того, его величество выразил графу
свои намерения поговорить с его братом, папским нунцием
в Петербурге, о некоторых частностях по щекотливому, как изволил выразиться государь, вопросу о возможности иностранному государю стать во главе католического ордена.
— Государь изволил заметить, что он не хочет вызывать даже малейшим подозрением сомнения
в своем прямодушии, качестве, которое признано за ним всеми европейскими державами… Что как во внутренней, так и во внешней политике он ведет
свое дело начистоту, что ему противно учение Маккиавели, что он, как русский царь, враг всякого лицемерия и двоедушия как у себя дома, так и при внешних сношениях. Объявив себя правителем ордена, он сделал уже этим решительный шаг и не находит нужным делать второй…
Одни из них, для того, чтобы, представившись новому государю, обратить на себя его милостивое внимание; другие являлись сюда с политическими целями, домогаясь удержать
в присоединенном крае прежние порядки; третьи приезжали хлопотать по
своим частным
делам и тяжбам и, наконец, четвертые навещали Петербург с целью приискать для себя
в России богатых и знатных невест.
Этот-то Сестренцевич, имевший тоже при дворе
свою, хотя небольшую, партию, старался внушить государю поставить
в делах католической церкви светскую власть выше духовной, и иезуиты очень опасались, чтобы под этим влиянием государь не отказался от той защиты, которую он был, видимо, готов оказать его святейшеству папе, ордену мальтийских рыцарей и вообще христианству на Западе.
Опасение, к довершению всего, потерять защитника
в лице Ивана Павловича Кутайсова, вследствие привязанности его к схизматичке Похвисневой, племянницы Дмитревского, явно выказывавшего аббату
свое нерасположение, делало то, что Грубер переживал за это время тревожные
дни.
Они занимали
в доме одну комнату и почти весь
день сидели на
своих почерневших от времени дубовых кроватях, на перинах, покрытых ситцевыми на вате одеялами.
Раздоры между союзниками, греческими царями, отправлявшимися под Трою, готовность верховного вождя их, Агамемнона, пожертвовать для успеха общего
дела своею дочерью Ифигениею, которую он должен был принести
в жертву разгневанной Диане, его старания водворить согласие между начавшими враждовать друг с другом союзниками — производило на Павла Петровича сильное впечатление.
Они были, впрочем, повторены только несколько раз
в первые минуты, затем поднялась суматоха и он увидел уже на другой
день свою мать на столе.
На другой
день граф встал рано и
в хорошем расположении духа. Казалось, что с утренними лучами солнца, рассеялись его мрачные вечерние думы. Занявшись внимательно
своим туалетом и приказав привести себе извозчика, граф поехал
в Зимний дворец.
Особенною торжественностью отличался прием баварской депутации, состоявшей собственно из прежних иезуитов, обратившихся, при уничтожении их общества,
в мальтийских рыцарей, которые, явившись
в Петербург по
делам ордена, прикрыли
свои иезуитские происки и козни рыцарскими мантиями.
Иван Павлович Кутайсов исполнил
свое слово и через несколько
дней после свидания с ним графа Свенторжецкого, последний был назначен
в распоряжение князя Куракина, с значительным по тому времени окладом содержания и с обязанностью исполнять поручения по
делам мальтийского ордена.
Идя к
своей цели
в деле отвлечения графа Ивана Павловича Кутайсова от православной партии, привлечением на
свою сторону фрейлины Похвисневой посредством брака ее с графом Свенторжецким, иезуиты, с аббатом Грубером во главе, не забывали бороться и против
своего еще более опасного врага, митрополита Станислава Сестренцевича.
Они знали, что последний, несмотря на то, что был католическим епископом, далеко не
разделял их проекта соединения восточной и западной церквей под властью папы, а напротив, желал придать полную самостоятельность католической церкви
в России под властью местного епископа и заявлял, что «папская власть над всем католическим миром обязана
своим происхождением только крайнему и глубокому невежеству средних веков, когда многие из латинских епископов не умели даже писать».
Расположение наследника престола к Сестренцевичу дошло до того, что когда однажды этот последний,
в бытность
свою в Гатчине, вдруг сильно захворал, то Павел Петрович не только заботился о нем, но почти каждый
день сам навещал больного.
В день отпевания епископ облекся
в богатые ризы и велел выткать на
своей митре вензель Павла I.
Запутывая его
в дела,
в которых он не принимал никакого участия, лгали, клеветали на него и, чтобы выразить ему
свое неуважение и пренебрежение к его епископской власти, не приводили
в исполнение делаемых им по митрополии распоряжений.
Иезуитская партия воспользовались такою резолюциею государя и начала осыпать митрополита укорами за то, что он
своею податливостью допустил такое небывалое вмешательство светской власти
в дела, подлежащие исключительно ведению церкви.
Аббат Грубер, видимо, согласился с мнением Ирены Станиславовны, что медлить нельзя, и
в тот же вечер, после того, как у него был патер Билли и передал
свой разговор с Родзевич, прислал Ирене коротенькую записку, что будет у нее, от двух до трех часов, так как
в назначенный ей час от часу до двух он занят неотложным
делом.
— Каприз капризу рознь, господин аббат, — задыхаясь от внутреннего волнения, сказала она. — Женщина женщине также, да я с вами и не говорю, как женщина, а как человек, который предлагает вам сделать
дело, которое не могли сделать вы, и сделать
в несколько
дней, но за это ставит
свои непременные условия, которые не могут считаться капризом… Если вам не угодно принять мои услуги, то я не навязываюсь… Пусть Оленин женится на Похвисневой…
Остальной вечер и следующий
день Ирена Станиславовна провела
в обдумывании предстоящего свидания с государем вообще, и
в частности подробностей
своего туалета.
То же, что он ощущал теперь
в своем сердце, было подобно буре среди густого мрака южной ночи, когда бурливое, седое море, клубясь и пенясь, взлетает высокими валами из
своей бездонной пропасти и рвется к пропасти неба, где изредка блестят яркие звезды и молниеносные стрелы то и
дело бороздят мрачный свод, отражаясь
в бушующих волнах.
Она лишь изредка принимала его
в своем будуаре, осыпала
в припадке страсти бешеными поцелуями, а затем вдруг отстраняла его от себя на целые недели, была холодно-любезна при встрече, или же несколько
дней совсем не принимала его у себя.
На самом
деле жизнь
в доме человека, видевшего
в нем будущего мужа
своей любимой племянницы при изменившихся обстоятельствах была более чем неудобна.