Неточные совпадения
—
Вот глупости! Разве
ты не знаешь, что княжна Несвицкая самая богатая невеста не только в Москве, но, пожалуй,
и во всей России.
— Видишь,
тебя наша матушка-царица еще малышом уже пожаловала, а
ты от службы увильнуть хочешь на монастырские хлеба… Ловок, я вижу,
ты, брат…
Вот тебе мой отеческий совет… Поезжай-ка
ты в Питер да послужи-ка верой
и правдой нашей милостивице, благоверной государыне… Коли годов через десять сохранишь желание в монахи идти — иди, а теперь нет
тебе моего благословения…
—
Вот тебе средство
и плата за услугу… Надо подкупить окружающих княгиню
и с помощью их украсть ребенка.
Она дарила всегда неожиданно: то пошлет плохую табакерку с червонцами, то горшок простых цветов с драгоценным камнем на стебле, то простой рукомойник с водою, из которого выпади драгоценный перстень; то подложит под кровать имениннице две тысячи серебрянных рублей, или подарит невесте перстень со своим изображением в мужском наряде, сказав: «А
вот и тебе жених, которому, я уверена,
ты никогда не изменишь
и останешься ему верна», или пошлет капельмейстеру Паизиэло, после представления его оперы «Дидона», табакерку, осыпанную бриллиантами, с надписью, что карфагенская царица при кончине ему ее завещала!
—
Ты вот что, — говорила она, крича хриплым голосом, — ступай от меня подобру-поздорову, а не то я сейчас доеду до княгини, а с ней в Петербург прямо к ногам матушки-царицы,
и вас с барином, душегубцев, на чистую воду выведем…
—
Вот,
вот кто обязан
тебе более, чем я; я завещаю ему покоить твою старость, — сказал князь Андрей Павлович
и, наскоро накинув халат
и надев туфли, отправился в детскую.
—
Вот насилу-то сказал
ты «лучше», — подхватил захохотав Потемкин
и продолжал игру уже хладнокровно.
Ты воин,
ты герой,
Ты любишь муз творенья,
А
вот здесь
и соперник твой —
Герой печатного изделья.
В этом письме светлейший уведомлял ее, что ввиду дурного на нее влияния ее матери он отправил ее на вечное заключение в монастырь. «В шкатулке, которая
тебе будет передана, находятся деньги
и подарки, за которые эта бессовестная женщина продавала твои ласки без твоего ведома.
Вот какова твоя мать, постарайся не быть на нее похожей, чтобы с
тобой не случилось того же», — заключал письмо светлейший.
— В нижегородском пехотном полку служит солдатом, ваша светлость. А я, отец
ты мой, не смел явиться к
тебе, опасался… Да, наконец, услышал от одного проезжего офицера, что
ты, государь, милостивый, принимаешь милостиво всех нас, бедных, решился
и вот пришел к
тебе, отец мой! Не оставь
и меня,
и отца моего…
Она не раз говорила ему намеками, стороной, чтобы он исповедался, да приобщился… Куда
тебе… сердился…
Ты что меня раньше времени хоронишь… Она, бывало,
и замолчит… А
вот теперь вдруг
и нет его…
— А
вот сейчас
и поймешь, Анфисушка! Припомни,
ты сказала, что нечистый этими деньгами на него петлю накинул, да
и тянул,
и дотянул до геенны огненной…
— Коли искреннее раскаяние чувствуешь… Бог простит… Он милостив… «Не до конца прогневается, ниже век враждует». В писании сказано… Не мне отговаривать
тебя от твоего подвига… Сам Господь, быть может, вразумил
тебя… Только
вот что… княгинюшке своей
ты все это расскажи, может, она сыночка своего
и найдет…
—
Вот, кажется, живут люди… дом — полная чаша, истинно Божеское благословение на нем почет, а поди ж
ты, что на поверку-то выходит… Что внутри-то гнездится… Так
и яблоко, или другой плод какой, с виду такой свежий, красивый, а внутри… червь… Так-то…
— Это
тебе, ваше благородие, ни к чему. А будить для
тебя не стану,
вот весь
и сказ… — окончательно озлилась старуха.
— С чего же
ты, Аннушка, уж так убиваешься, все под Богом ходим, в животе
и смерти Бог волен, я ведь
вот тоже мужа потеряла, еще страшней было, да не прогневала Господа ропотом… — обратилась Зинаида Сергеевна снова к Анне Филатьевне.
— Постой, Лев Александрович, не надо ножей,
вот они здесь, это я нарочно…
Ты вот говоришь, что Репнин вестей не шлет
и здесь ничего о войне неизвестно! А как же быть известным, коли все репнинские вести, как у меня ножи, у светлейшего Григория Александровича под спудом лежат.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!
И вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй
и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — //
И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй!
и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей
и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —