Неточные совпадения
Но
с течением времени, по мере ослабления татар, казачество распространялось по всем южным окраинам, в особенности же на низовьях Днепра. Новые пришельцы,
с характером еще
не установившимся, кочевали, уходили подальше в степь и
не признавали над собой никакого правительства. Эти вольные или степные казаки были народ опасный, отчаянный, грабивший все, что ни попадалось под
руку. Они одинаково охотно дрались и
с татарами, и со своим братом — городским казаком.
На
руку это было Строгановым,
не раз благодарили они Бога, что согласились принять Ермака
с его людьми.
—
Не замай, — ударила она его по
руке. — Чего лезешь
с лапами?.. Облапливай московских баб и девок…
От Усы-реки, бывало,
сядем на струга.
Гаркнем песни, подпевают
сами берега…
Свирепеет Волга-матка,
словно ночь черна.
Поднимается горою
за волной волна…
Через борт водой холодной
плещут беляки.
Ветер свищет, Волга стонет,
буря нам
с руки!
Подлетим к расшиве: — Смирно!
Якорь становой!
Лодка, стой! Сарынь на кичку,
бечеву долой!
Не сдадутся — дело плохо,
значит, извини!
И засвищут шибче бури
наши кистени!
Обычно Ермак Тимофеевич ничего
не оставлял себе, но на этот раз он изменил этому обыкновению. Среди собранных
с убитых кочевников колец одно было особенно массивное и, по-тогдашнему, видимо, хорошей работы. Его оставил Ермак себе — надел на мизинец левой
руки: кольцо, бывшее на
руке тщедушного кочевника,
не лезло на другие пальцы богатырской
руки Ермака. Это обстоятельство
не осталось незамеченным и даже возбудило толки.
«А как и впрямь изведется девка-то в разлуке
с милым?.. Что тогда делать-то? Обносков когда еще приедет, и гонец-то, чай, до Москвы
не доехал
с грамоткой… Да нет, пустое… Время терпит. Приедет боярин, красивый да ласковый, все как
рукой снимет, а пока пусть похворает, чай, хворь-то эта
не к смерти… Правду баяла Антиповна, кровь в ней играет, замуж пора… Да
не выдавать же за Ермака?»
Тринадцать лет (
с 1533 года) шло регентство сперва матери государя, великой княгини Елены, а затем боярской думы, пока, наконец, юный Иоанн
не принял в свои
руки бразды правления.
Около двух тысяч народу сгорело живьем. Митрополит Макарий едва
не задохся в дыму в Успенском соборе, откуда он собственными
руками вынес образ Богородицы, написанный святителем Петром. Владыка в сопровождении протопопа Гурия, несшего Кормчую книгу, взошел на Тайницкую башню, охваченную густым дымом. Макария стали спускать
с башни на канате на Москворецкую набережную, но канат оборвался и владыка упал и так ушибся, что едва пришел в себя и был отнесен в Новоспасский монастырь.
Семен Иоаникиевич снял
руку с плеча племянницы, встал
с лавки и быстро вышел. Ксения Яковлена
не удерживала его.
— Кабы вез он в Москву грамотку, то слова
не сказала бы, а то ведь понесло его туда
с пустыми
руками. Вот что обидно… Кажись, кабы умер он,
не так мне было бы больно.
— Може, венец-то это
не княжеский, а брачный, ну, да это все едино… Коли мне суждено обвенчаться
с Ксенией Яковлевной, так, значит, все равно Сибирь будет под
рукой царя-батюшки. Без полной победы над нечистью
не вести мне к алтарю мою лапушку, — добавил со вздохом Ермак Тимофеевич.
Но это был для него положительно день сплошных удач.
Не успел он вернуться в избу, как за ним прибежала посланная из светлицы
с наказом явиться к Ксении Яковлевне. Он
не заставил себя долго ждать и через каких-нибудь четверть часа входил в светлицу
с балалайкой в
руке.
— Скажи ему, что сама вышивала, его дожидаючи, ни одного стежка
не сделано
не моей
рукой… Да скажи еще, что
с нетерпением жду его…
И точно, как ни безнадежно заключение Ивана Павлыча, но нельзя не согласиться, что ездить на теплые воды все-таки удобнее, нежели пропадать пропадом в Петергофском уезде 15. Есть люди, у которых так и в гербах значится: пропадайте вы пропадом — пускай они и пропадают. А нам с Иваном Павлычем это
не с руки. Мы лучше в Эмс поедем да легкие пообчистим, а на зиму опять вернемся в отечество: неужто, мол, петергофские-то еще не пропали?
Досужев. Много надо силы душевной, чтобы с них взяток не брать. Над честным чиновником они сами же смеяться будут; унижать готовы — это им
не с руки. Кремнем надо быть! И храбриться-то, право, не из чего! Тащи с него шубу, да и все тут. Жаль, не могу. Я только беру с них деньги за их невежество да пропиваю. Эх! охота вам было жениться! Выпьемте. Как вас зовут?
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным
с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная
рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его //
С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит,
не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на
руку щекой.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул
рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька
с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
И вот ввели в семью чужую… // Да ты
не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я
не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь
с тобою!» — // И няня девушку
с мольбой // Крестила дряхлою
рукой.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить //
С «Благонамеренным» в
руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и
с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился ли в родной?