Неточные совпадения
На маленьком столике, стоявшем у кресла, на котором сидела Якобина Менгден, лежало открытое, только что прочтенное письмо от ее сводной сестры, Станиславы Лысенко. В нем последняя жаловалась на
своего мужа и просила защиты у «сильной
при дворе» сестры.
Возрастающее значение его второго сына Эрнста-Иоганна
при дворе овдовевшей герцогини Анны Иоанновны Курляндской, впоследствии русской императрицы, было поворотным пунктом в счастливой перемене судьбы всей фамилии Биронов. Тогда-то отец и трое его сыновей удачно изменили
свою фамилию и из Бюренов (Buhren) сделались Биронами (Biron). Вместе с тем они приняли и герб этой знаменитой во Франции фамилии.
Благодаря добрым советам
своего любимца, эта поездка для Анны Иоанновны была очень удачна. Впрочем, герцогиня недолго оставалась
при русском дворе: малое внимание, оказанное Бирону, заставило ее ускорить
свой отъезд в Митаву.
При самых малейших колебаниях его судьбы на первый план выступало его «я», и этому
своему единственному богу Эрнст-Иоганн Бирон готов был пожертвовать всеми и всем.
Домовой караул, состоявший из двенадцати измайловских гренадер
при унтер-офицере, бдительно оберегал любимого
своего командира, и часовые сначала не хотели пускать Манштейна.
— По крайней мере, я был бы осторожнее
при выборе… Твой брак с самого начала носил в себе зародыш несчастья: женщина чуждого происхождения, чуждой религии, дикая, капризная, бешеная польская натура, без характера, без понятий о том, что мы называем долгом и нравственностью — и ты, со
своими стойкими понятиями о чести, — мог ли ты иначе кончить подобный союз?.. А между тем, мне кажется, что ты, несмотря ни на что, продолжал любить ее до самого разрыва.
Много слез пролила Елизавета, скучая в одиночестве, чувствуя постоянно тяжелый для ее свободолюбивой натуры надзор. Кого она ни приблизит к себе — всех отнимут. Появился было
при ее дворе брат всесильного Бирона, Густав Бирон, и понравился ей
своей молодцеватостью да добрым сердцем — запретили ему бывать у нее. А сам Эрнст Бирон, часто в наряде простого немецкого ремесленника, прячась за садовым тыном, следил за цесаревной. Она видела это, но делала вид, что не замечает.
Елизавета Петровна
при этих словах Разумовского молитвенно обратила
свой взор на передний угол, где стоял большой киот с образами в богатых ризах, перед которыми горела неугасимая лампада.
Герман Лесток приехал в Россию в 1713 году, определился врачом
при Екатерине Алексеевне и в 1718 году был сослан Петром в Казань. Со вступлением на престол Екатерины I он был возвращен из ссылки и определен врачом к цесаревне Елизавете Петровне, которой сумел понравиться
своим веселым характером и французской любезностью.
Вспомнив, что звание посла давало ему право открывать с нею
при дворе бал, так как императрица Анна уже не танцевала, он заявил об этом праве и настоял на
своем требовании.
Он, таким образом, может достичь разом двух целей — или, как говорят русские, убить двух зайцев: отомстить, и отомстить жестоко, Анне Леопольдовне и ее супругу и исполнить
свою главнейшую миссию
при русском дворе.
Действительно, маркизу де ла Шетарди до сих пор не удавалось пробыть даже несколько минут с глазу на глаз с царевной Елизаветой Петровной. Всякий раз, когда он являлся к ней, чтобы засвидетельствовать
свое почтение, уже оказывался какой-нибудь непрошеный посетитель, подосланный двором, который поспевал как раз вовремя, чтобы присутствовать
при их разговоре.
— О Шетарди… О моем… — гордо подняла голову цесаревна и, в
свою очередь, в упор посмотрела на герцогиню. — Мне кажется, что он, как посланник, аккредитован
при русском правительстве, которое, за малолетством царя, представляете вы, герцогиня, как правительница, а потому он, скорее, ваш, а не мой.
Общее ликование, повторяем, было в Петербурге. Да и немудрено, так как разгар национального чувства, овладевшего русскими в описываемое нами время, дошел до
своего апогея. Русские люди видели, что наверху
при падении одного немца возникал другой, а дела все ухудшались. Про верховных иностранцев и их деяния в народе ходили чудовищные слухи. Народ говорил, указывая на окна дворца цесаревны...
Были золотые медали в шестьдесят червонных, которые предназначались для раздачи послам иностранных держав; медали золотые в тридцать пять червонных давались придворным особам обоего пола первого класса; золотые медали в тридцать червонных давались архиереям, членам Синода и светским особам второго класса; золотые медали в двадцать червонных получили епархиальные архиереи, находившиеся
при коронации, и светские особы третьего класса; медали в пятнадцать червонных получили епархиальные архиереи, бывшие в
своих епархиях, и первоклассные, бывшие
при коронации, архимандриты и светские особы четвертого класса.
29 апреля императрица переехала,
при торжественной и парадной обстановке, из Кремлевского дворца снова в
свой зимний дом, что на Яузе. На пути из Кремля, у синодальных ворот, императрицу приветствовали все синодальные члены, окруженные толпой в двадцать человек студентов Славяно-греко-латинской академии, которые и на этот раз были одеты в белые одеяния, держали в руке ветви и на голове лавровые венки.
Так были награждены
при вступлении на престол и по случаю коронации приближенные лица и те, которые способствовали перевороту в ночь на 25 ноября 1741 года, но императрица не позабыла и остальных
своих подданных.
Другая личность, состоявшая
при Алексее Григорьевиче, была Василий Евдокимович Ададуров, ученик Миллера, один из первых воспитанников академической гимназии в Петербурге и первый адъюнкт из русских в российской Академии наук. Он также довершил воспитание
свое за границей и первый составил грамматику русского языка. Ададуров был
при Разумовском чем-то вроде секретаря.
Наконец, таким же адъютантом
при графе Разумовском, и особенно к нему приближенным, был Иван Перфирьевич Елагин, несомненно, один из честнейших и образованнейших людей
своего времени.
Хитрый и ловкий, граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин еще
при Анне Леопольдовне вызван был из ссылки, куда попал по делу Бирона, и снова привлечен к общественной деятельности благодаря совершенному отсутствию всякого серьезного дарования между людьми, державшими бразды правления. Один он был опытен в делах и умел владеть пером. Государыне он был неугоден, но умел хорошо излагать
свои мысли на бумаге и объясняться по-французски и по-немецки. По необходимости его удержали
при делах.
Несмотря, однако, на
свой ум и ловкость, Бестужев никогда не сумел приобрести вполне благорасположение императрицы. Ему недоставало той живости в выражениях, которая нравилась государыне, в обхождении его была какая-то натянутость, а в делах мелочность, которая была ей особенно противна. Бестужев был настолько хитер, чтобы сразу понять, как необходима была для него
при дворе сильная подпора. Он ухватился за Разумовского.
Надо
при этом сознаться, что черненькие глазки грациозной княжны Люды, как звали ее домашние, много значили в отношениях шестнадцатилетнего юноши к
своей маленькой подруге.
Но мужской костюм очень шел к государыне, и несчастные дамы и кавалеры должны были покориться судьбе
своей.
При высоком росте и некоторой полноте Елизавета Петровна была чудно хороша в мужском наряде. Ни у одного мужчины не было такой прекрасной ноги; нижняя часть особенно была необыкновенно стройна.
Таким образом, когда двор посещал Малороссию, граф Кирилл Григорьевич, достаточно подготовленный в Кенигсберге, с пестуном
своим переехал в Берлин. Здесь младший Разумовский стал учиться под руководством знаменитого Леонарда Эйлера, старого знакомого Теплова по Петербургской академии,
при которой Эйлер профессорствовал четырнадцать лет.
По
своем возвращении Кирилл Григорьевич явился
при пышном дворе Елизаветы Петровны и стал вельможей не столько по почестям и знакам отличия, сколько по собственному достоинству и тонкому врожденному уменью держать себя. В нем не было в нравственном отношении ничего такого, что так метко определяется словом «выскочка», хотя на самом деле он и брат его были «выскочки» в полном смысле слова, и потому мелочные тщеславные выходки, соединенные с этим понятием, были бы ему вполне простительны.
Впрочем, и старший Разумовский не отставал от
своих приятелей. Он первый стал носить бриллиантовые пуговицы, звезды, ордена и эполеты. Он вел большую игру, сам держал банк и нарочно проигрывал, «причем статс-дама Настасья Михайловна Измайлова (урожденная Нарышкина) и другие попроще, из банка крали у него деньги, да и не только лишь важные лица, которые потом в надлежащем месте выхваляли его щедрость, но и люди совсем неважные
при этом пользовались».
Граф Кирилл Григорьевич, только что сошедший со школьной скамьи, с увлечением бросился в вихрь света. Имя его беспрестанно встречалось в камер-фурьерских журналах: то он дежурным, то форшнейдером; то он вместе с женою генерал-прокурора князя Трубецкого принимал участие в «кадрилье великой княгини», состоявшей в тридцати четырех персонах, которые обретались по билетам, в доминах, белых с золотою выкладкою. Кирилл Григорьевич ежедневно находился в обществе государыни, то
при дворе, то у брата
своего.
Григорий Николаевич Теплов продолжал находиться
при нем, хотя в это время он едва ли мог усмотреть за
своим бывшим учеником. Впрочем, он этого и не домогался. Он терпеливо выжидал время, пока судьба призовет Кирилла Григорьевича к серьезной деятельности, и заранее готовился принять в этой деятельности самое живое участие.
Через десять дней после назначения Кирилла Григорьевича Теплов получил место асессора
при академической канцелярии. Несмотря, однако, на недостаточность познаний, на совершенную неподготовленность к такому делу, можно смело сказать, что Кирилл Григорьевич Разумовский ничем не хуже
своих предшественников управлял академией. И Блументрост, и Корф, и Кейзерлинг, и Бреверн мало занимались вверенным им учреждением, полагаясь всегда и во всем на Шумахера.
В конце 1746 года императрица Елизавета Петровна сосватала за графа Кирилла Григорьевича Разумовского, несколько, как говорили тогда
при дворе, против его желания,
свою внучатую сестру и фрейлину Екатерину Ивановну Нарышкину.
Тетки Екатерины Ивановны
при дворе Петра Великого играли весьма важную роль и считались чем-то вроде принцесс крови. Из них Агриппина Львовна вышла за князя Александра Михайловича Черкасского, Александра за знаменитого Волынского, Мария за князя Федора Ивановича Голицына, а Анна за князя Алексея Юрьевича Трубецкого. По матери
своей невеста графа Разумовского происходила от Фомы Ивановича Нарышкина, дяди Кирилла Полуектовича.
И по окончании бала кушали вечернее кушанье; сидела обыкновенно невеста в
своем месте под балдахином; потом приведен граф Разумовский церемониею,
при битии литавр и игрании труб, маршалом и, сорвав над
своею графинею венец, посажен с нею.
На другой день после свадьбы, 28 октября, графиня Екатерина Ивановна была пожалована в статс-дамы. Между тем малороссийские депутаты Лизогуб, Ханенко и Гудович все еще находились
при дворе, ожидая окончательного решения об избрании гетмана. Они, впрочем, сумели за это время выхлопотать много льгот для
своей родины.
«Целую ночь, — пишет Линар, датский посланник, хорошо знакомый с тем, что делалось
при дворе, так как он был принят как
свой у Бестужевых, — были собрания и переговоры, на которых, между прочим, решено было главными министрами и военными властями, что, как скоро государыня скончается, великого князя и великую княгиню возьмут под стражу и императором провозгласят Иоанна Антоновича.
Как бы то ни было, но через месяц, накануне
своих именин, которые она праздновала в Новом Иерусалиме, 4 сентября, императрица пожаловала
своего камер-пажа в камер-юнкеры. Это было событие
при дворе.
Несмотря на все
свои огромные недостатки, на корыстолюбие, неразборчивость в средствах для достижения
своих целей, крайнее честолюбие, Бестужев все-таки оставался на шестнадцатом году царствования Елизаветы Петровны тем, чем был
при начале его, то есть единственным человеком, способным управлять кормилом государства среди волнений внешней политики.
Пока что этот вопрос для наивной Тани,
при которой остальные дворовые девушки все же остерегались говорить о
своих шашнях, так как, не ровен час, «сбрехнет» «дворовая барышня» — данное ими Тане насмешливое прозвище — княжне, а то, пожалуй, и самой княгине, пойдет тогда разборка. В этих соображениях они
при Татьяне держали, как говорится, язык за зубами.
Бывало, помню, маленькая, еще когда у нас этот черноглазый Ося гостил, что после сгинул, как в воду канул, держали меня как барышню, вместе с княжной всюду, в гостиной
при гостях резвились, а теперь, знай, видишь, холопка
свое место, на тебе каморку в девичьей, да и за то благодарна будь, руки целуй княжеские…
Владельцы этого именья жили всегда в Петербурге, вращаясь в тамошнем высшем свете и играя
при дворе не последнюю роль, и не посещали
своей тамбовской вотчины.
Но, странное дело, сказочная таинственность дома как-то вдруг уменьшилась, и уже
при входе в княжеский парк обе девочки перестали ощущать биение
своих сердец в ожидании заглянуть в окна дома.
Княжна Людмила Васильевна действительно была очень эффектна. Об этом можно было более судить не по восхищению ее матери, а по завистливым взглядам, бросаемым на молодую девушку остальными матерями, взглядам, с грустью переводимым на
своих собственных детей. Видимо, они делали сравнение и
при всем желании не могли прийти к утешительному выводу.
Оргии, которым предавался князь через несколько месяцев после свадьбы, продолжающаяся его почти явная связь с Ульяной — все это
при тогдашнем
своем настроении духа княгиня Васса Семеновна считала возмездием за
свою вину.
Князь Сергей Сергеевич зачастил
своими визитами в Зиновьево. Он приезжал иногда на целые дни и в конце концов сделался
своим человеком в доме княгини Полторацкой. Княгиня Васса Семеновна, сделав должное наставление
своей дочери, стала оставлять ее по временам одну с князем Сергеем Сергеевичем. Княжна Людмила и князь часто гуляли по целым часам по тенистому зиновьевскому саду.
При таких частых и, главное, неожиданных приездах князя, конечно, нельзя было скрыть от его глаз Татьяну Берестову.
— Если эта княжна Полторацкая, жившая сто лет тому назад, была так же хороша, как вы, княжна, то я понимаю
своего предка,
при условии, впрочем, если эта легенда справедлива.
Через несколько минут Терентьич уже стоял перед его сиятельством. Это был древний, но еще бодрый старик, с седой как лунь бородою и такими же обстриженными в скобку волосами на голове, но с живыми, почти юношескими глазами, не потерявшими
свой серый цвет и глядевшими прямо и честно. Еще
при деде князя Сергея Сергеевича Терентьич, или, как его называли более почтительно, Степан Терентьич, служил в казачках и прозывался Степкою.
Старик пошел, но
при уходе бросил на молодого князя взгляд, полный искреннего сожаления. На его светлых глазах блестели слезы. На князя Сергея Сергеевича эта сцена между тем произвела тяжелое впечатление. Он стал быстро ходить по террасе, стараясь сильным движением побороть внутреннее волнение. Он, однако, решился во что бы то ни стало поставить на
своем. Препятствие, в виде неуместного противоречия Терентьича, еще более укрепило его в этом решении. Он стал с нетерпением ожидать прибытия в парк рабочих.
Небольшого роста, с редкими, совершенно седыми волосами на голове и такой же редкой бородкой, в незатейливой крашеной ряске, он по внешнему
своему виду не представлял, казалось, ничего внушительного, но между тем
при взгляде на его худое, изможденное лицо, всегда светящееся какой-то неземной радостью, невольно становилось ясно на душе человека с чистою совестью и заставляло потуплять глаза тех, кто знал за собой что-либо дурное.
Вечер действительно был восхитительный. Солнце склонялось уже к западу, обливая
своими мягкими лучами княжеский парк, придавая ему особую манящую прелесть. Радостная улыбка появилась на лице князя Сергея Сергеевича
при этом данном княгиней Вассой Семеновной позволении. Он с мольбой взглянул на княжну Людмилу и заметил промелькнувшую на ее лице довольную улыбку. Позволение матери пришлось ей, видимо, по сердцу. Молодые люди поспешили кончить
свой чай.
Он подал ей руку, и они так дошли до конца аллеи, примыкающей к цветнику.
При входе в цветник княжна Людмила высвободила
свою руку, и они пошли рядом.
Князь подробно стал описывать
свою первую встречу с княжной
при погребении его матери, затем визиты его в Зиновьево, прогулки по саду и недавний разговор о беседке.