Неточные совпадения
Молодые люди, как заметили некоторые из публики, подошли друг к другу, сказали
один другому несколько слов на ухо и затем быстро вышли. Их поведение, хотя и обратившее на себя внимание лишь немногих, особенно показалось подозрительным бывшему
в театре любимцу императрицы Ивану Ивановичу Шувалову, знавшему обоих молодых людей. Он вышел вслед за ними, и ему удалось догнать их
в совершенно пустом, во
время действия, коридоре театра.
Дом Ивана Ивановича Шувалова был
одним из красивейших домов
в Петербурге
в Елизаветинское
время. Он стоял на углу Невского проспекта и Большой Садовой и сохранился до сегодня.
В нем так долго на нашей памяти помещался трактир Палкина, а затем фортепианный магазин Шредера. Дом был выстроен
в два этажа, по плану архитектора Кокоринова, ученика знаменитого Растрелли.
Только
один человек старался поддержать
в ней бодрость духа
в это тревожное
время. Это был саксонский посланник граф Линар. Он предложил решительную меру — подвергнуть великую княжну допросу и следствию и заставить отречься от прав на престол или арестовать ее.
— Передайте ее величеству, — сказал де ла Шетарди, — что ее природная доброта и любовь к отечеству должны побуждать ее одинаково заботиться как о настоящем, так и о будущем. Поэтому следует употребить все средства, дабы изгладить самые следы царствования Иоанна Шестого; лишь
одним этим будет ограждена Россия от бедствия, какое могло бы быть вызвано
в то или иное
время обстоятельствами, которых приходится особенно бояться здешней стране, на основании примера лже-Дмитрия.
Общее ликование, повторяем, было
в Петербурге. Да и немудрено, так как разгар национального чувства, овладевшего русскими
в описываемое нами
время, дошел до своего апогея. Русские люди видели, что наверху при падении
одного немца возникал другой, а дела все ухудшались. Про верховных иностранцев и их деяния
в народе ходили чудовищные слухи. Народ говорил, указывая на окна дворца цесаревны...
В Москве, во
время описанных нами коронационных торжеств, произошло событие, небывалое
в русской истории, доставившее графу Разумовскому исключительное положение при императрице, положение, которое не занимал ни до него, ни после него ни
один из временщиков русских.
Одному ему отпускалось рыбное кушанье,
в то
время, когда государыня и весь двор держали строгий пост, а граф Бестужев принужден был обратиться к патриарху Константинопольскому за разрешением не есть грибное.
Наконец им пришла мысль во
время святок
в одном из дортуаров разыграть целую трагедию Корнеля.
С венским двором был заключен договор, по которому обе державы обязывались
в случае нападения на владения
одной из них выставить тридцатитысячный корпус на помощь союзнице.
В то же
время Бестужев искал союза с Англией, к которой был, как мы уже говорили, привязан лучшими воспоминаниями юности. От Пруссии и Франции отделяли его как интерес России, так и ложная вражда к Фридриху II и версальскому кабинету, столь долго и неустанно, через Мардсфельда, ла Шетарди и Лестока, трудившихся над его падением.
Тройственным союзом между Россией, Англией и Австрией канцлер думал удержать status quo
в Европе и помешать новому пролитию крови. Из Англии с целью заключить тесный союз отправлен был
в Россию сэр Ганбюри-Вильямс,
один из искуснейших политиков того
времени.
К таким благословенным уголкам принадлежало тамбовское наместничество вообще, а
в частности, знакомое нам Зиновьево, где продолжала жить со своей дочерью Людмилой княгиня Васса Семеновна Полторацкая.
Время летело с тем томительным однообразием, когда
один день бывает совершенно похож на другой и когда никакое происшествие, выходящее из ряда вон, не случается
в течение целого года, а то и нескольких лет, да и не может случиться по складу раз заведенной жизни.
Староста вышел. Княгиня Васса Семеновна осталась
одна. Некоторое
время она сидела
в глубокой задумчивости. Доклад старосты, состоявший из двух слов: «Никита вернулся», всколыхнул печальное отдаленное прошлое княгини.
Князь Сергей Сергеевич зачастил своими визитами
в Зиновьево. Он приезжал иногда на целые дни и
в конце концов сделался своим человеком
в доме княгини Полторацкой. Княгиня Васса Семеновна, сделав должное наставление своей дочери, стала оставлять ее по
временам одну с князем Сергеем Сергеевичем. Княжна Людмила и князь часто гуляли по целым часам по тенистому зиновьевскому саду. При таких частых и, главное, неожиданных приездах князя, конечно, нельзя было скрыть от его глаз Татьяну Берестову.
Во
время одной из прогулок князя и княжны по зиновьевскому саду они подошли к стеклянной китайской беседке, стоявшей
в конце сада над обрывом. Из беседки открывался прекрасный вид на поле и лес. Был шестой час вечера, и солнце уже не обжигало земли своими все же ослабевшими после полудня лучами. Княжна Людмила и князь Сергей Сергеевич вошли
в беседку.
Парочка действительно была прелестна и не для
одних материнских глаз. Высокий, стройный князь Сергей Сергеевич был головой выше княжны Людмилы, тоже статной и грациозной девушки. Радостная, самодовольная улыбка играла на губах княгини. Судьба дочери устраивалась на ее глазах, согласно ее желанию. Тревоги об этой судьбе, уже с год как змеей вползавшие
в ее сердце, исчезли. Молодой князь, видимо, по уши влюбился
в ее дочь, и предложение с его стороны вопрос очень близкого
времени.
Если же священник относился строго к своим духовным детям, то сидел без муки и крупы и довольствовался
одними пятаками да грошами. А эти пятаки
в ту пору далеко не могли служить обеспечением. Случалось тогда и то, что во
время богослужения являлся
в церковь какой-нибудь пьяный, но богатый и влиятельный прихожанин и, чтобы показать себя, начинал читать священнику нравоучения, и, нуждающийся
в его подачке, священник должен был выносить все эти безобразия.
Из документов описываемого нами
времени видно, что императрица не пропускала ни
одной службы, становилась на клиросе, вместе с певчими, и
в дни постные содержала строжайший пост.
Бывали случаи грабительства даже
в самом Петербурге, которые
в судебных актах того
времени назывались «гробокопательствами». Так,
в одной кирхе оставлено было на ночь тело какого-то знатного иностранного человека. Воры пробрались
в кирху, вынули тело из гроба и ограбили. Воров отыскали и казнили смертью.
По преданию известно, что находящаяся
в этом храме икона с древних
времен составляла собственность, цареградских патриархов, и
один из них, святой Афанасий, посетив
в 1656 году царя Алексея Михайловича
в Москве, поднес ему эту икону, и она с тех пор находилась во дворце, благоговейно почитаемая и называвшаяся фамильною.
Разговор этот происходил
в одно прекрасное утро
в конце ноября 1756 года
в кабинете действительного статского советника и кавалера Сергея Семеновича Зиновьева между ним и его старым камердинером Петром во
время утреннего туалета его превосходительства. Сергей Семенович некоторое
время молчал.
Граф Иосиф Янович Свянторжецкий действительно был вскоре зачислен капитаном
в один из гвардейских полков, причем была принята во внимание полученная им
в детстве военная подготовка. Отвращение к военной службе молодого человека, которое он чувствовал, если читатель помнит, будучи кадетом Осипом Лысенко, и которое главным образом побудило его на побег с матерью, не могло иметь места при порядках гвардейской военной службы Елизаветинского
времени.
— Почти… Разница во
времени смерти была на
одни сутки. Старик
в полном отчаянии, конечно, не может видеть строенного им дома для тех, кто теперь
в маленьких сосновых домиках лежит на Смоленском кладбище.
На
одной из таких дорог, шедшей от реки Фонтанки мимо леса, где уже кончалось Московское предместье и начиналось Лифляндское,
в описываемое нами
время очень мало заселенное и представлявшее из себя редкие группы хибарок, хижин и избушек, стоял сколоченный из досок балаган с двумя маленькими оконцами по фасаду и дверью посреди них, над которой была воткнута покрытая снегом елка.
В то
время, когда он почивал на лаврах своего открытия, предвкушая сладостные его результаты, княжна Людмила Васильевна всесторонне обсудила план действий и стала приводить его
в исполнение.
В одну из ночей, когда явившийся к ней Никита задал свой обычный вопрос: «Был?» — она грозно крикнула на него...
Графу Свянторжецкому выпало за это
время не более как
один раз быть на таинственном свидании
в будуаре княжны Людмилы Васильевны.
Княжну все еще беспокоило странное поведение первого — не явиться на назначенное ему свиданье и не возвратить ключ! Что могло это значить? Ни
в одной гостиной, однако, княжна не получила ответа на этот вопрос. Ничего, видимо, не случилось такого, чем могли быть заинтересованы великосветские кумушки того
времени.
«Сумасшедший князь» — кличка эта оставалась за князем Луговым со
времени его отъезда, — действительно вел себя там, по мнению большинства, более чем странно. По приезде
в Луговое, как сообщали добровольцы-корреспонденты, он повел совершенно замкнутую жизнь,
один только раз был
в Тамбове у архиерея, которому предъявил разрешение Святейшего Синода на постройку двух церквей:
одну в своем имении Луговом, а другую
в имении Сергея Семеновича Зиновьева — Зиновьеве.
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь
одной // Дивится зритель молодой // (Что было также
в прежни леты, // Во
время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то
время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную тень.
Конечно, не
один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений //
В то
время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел
один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.