Неточные совпадения
Восемнадцатилетняя девушка,
хотя уже
с великолепно, но, видимо, еще полуразвившимся торсом, инстинктивно влагающая в танец еще неведомую ей страсть, несвойственную ей самой по себе дикость, цыганскую удаль и размах, должна
была создать этот образ изображаемой ею цыганки и выполнить его на сцене.
Когда мадемуазель Эрнестина, прожив три года, уехала за границу, он
был неутешен, не
хотел слушаться новой гувернантки, старушки Пикар, и
с того времени начались проявления его несдержанности, прямо необузданности — черты, которые — он сам сознавал это — остались до сих пор в его характере.
Время его сильно изменило, и
хотя он
был по-прежнему строен, так как некоторая полнота известных лет скрадывалась высоким ростом, но совершенно седой. Белые как лунь волосы
были на голове низко подстрижены, по-английски. Бороды он не носил, а совершенно белые усы
с длинными подусниками придавали ему сходство
с известным портретом Тараса Бульбы.
— Нет, я не ощущал… Может
быть, потому, что Анна Александровна танцует в кордебалете, в массе, а, следовательно, устремленные взоры толпы не сосредоточены на ней одной,
хотя с тобой я почти согласен, мне Аня доставила бы большее удовольствие, если бы бросила сцену, но она об этом и слышать не
хочет.
Таким «отметчиком» и
был Мардарьев,
хотя в его рваном сильно потертом и всегда пустом бумажнике хранились визитные карточки, на которых
было напечатано: «Вадим Григорьевич Мардарьев. Сотрудник петербургских изданий», но этими карточками он пользовался
с благоразумной осторожностью, в случае лишь настоящей нужды, в темной массе полуграмотного люда, где имя «газетчика»
было в то время равносильно известному «жупелу».
Можно
было безошибочно сказать, что в молодости она
была очень красива и эта красота сохранилась бы и до сих пор при других условиях жизни, но горе и разочарование избороздили ее лицо
с правильными,
хотя и крупными, но симпатичными чертами, и высокий лоб преждевременными морщинами, которые являются смертным приговором для внешности настоящей блондинки, каковой
была Софья Александровна Мардарьева.
Они все дышали, казалось, искренним чувством,
хотя в плследних звучала какая-то непонятная ему, неприятная нотка. Он, впрочем, объяснил это неосновательной ревностью. Последние письма
были получены после того, как он в одном из своих име неосторожность восторженно отозваться о приемной дочери его родителей — Зине, он назвал ее своим другом, который утешает его в одиночестве и
с которым он по целым дням беседует о ней, о «ненаглядной Марго».
Но это
было лишь первое впечатление. Восторженная радость ее мужа, которого
с сыном окончательно примирило его патриотическое решение, передалось и ей — в ней проснулась русская женщина, и она, даже
с неожиданной для Герасима Сергеевича твердостью, дала свое согласие,
хотя чутким женским сердцем проникла в тайные думы сына, и раз, оставшись
с ним наедине, серьезно сказала ему...
Перестрелка русских батарей
с турецкими редутами шла очень деятельно, турецкие батареи отвечали исправно,
хотя и не имели орудий большого калибра, но их орудия
были дальнобойные и гранаты долетали до русских войск.
В этом итальянском городе живет много русских, а ко времени прибытия туда Савина, там находилось несколько его петербургских знакомых, которых он
хотя и давно не видал, но связи
с которыми не
были нарушены.
Сергей Иванович служил в гусарском полку
с корнетского чина и, командуя им впоследствии, любил страстно полк и всех в нем служащих, и всякий офицер,
хотя и не служивший при нем, мог
быть уверенным, что
будет хорошо принят этим истым старым гродненским гусаром. Любовь к своему полку сохранил он и выйдя в отставку.
Хотя Николай Герасимович бесчисленное количество раз состоял в роли ухаживателя, но связь его
с Анжеликой
была первой серьезной связью
с женщиной.
— Но, мамочка, не разлучай нас, я люблю его, я не
хочу, я не могу
с ним расстаться… — рыдала, и, может
быть, даже искренне, Анжелика.
На пароходе, по причине дурной погоды, опять-таки не
было возможности познакомиться, а из Булона до Парижа,
хотя Николай Герасимович ехал
с ними в одном спальном вагоне, но это
было ночью, и дамы спали в своем отделении. Надежды однако он не терял.
Безрассудно, что я говорю вам это, зная, что вы принадлежите другому, страшно богатому человеку,
с которым, конечно, в денежном отношении я соперничать не могу, но я не в состоянии
был сдержаться и не излить вам мои чувства, и если эти чувства найдут
хотя какой-нибудь отголосок в вашем сердце, то вы не скроете его от меня, скажете мне, согласны ли вы бросить вашего барона для меня и
быть моей.
— Что касается миллионов барона, то я к ним отношусь очень хладнокровно. Я не из тех женщин, которые смотрят на деньги, как на главный двигатель их жизни. Да и барон,
хотя и миллионер, но не из тех людей, которые тратят свои миллионы на женщину,
с которой живут. Многого я ему не стою, и я не стараюсь его обирать, так как это не в моем характере.
С годами,
с опытностью, может
быть, это разовьется и во мне, как у других женщин, но пока эти алчные чувства, вероятно, спят во мне… Они чужды мне…
Мардарьева занимала в доме две смежных квартиры и во вторую
был ход со двора,
хотя она пробитою, по условию, дверью соединялась
с магазином.
Она не упомянула, конечно, каким образом и за что
был получен вексель Савина ее мужем, а начала прямо
с визита последнего к Николаю Герасимовичу в «Европейскую» гостиницу и разрыва векселя, объяснила, что на это личное свидание Вадима Григорьевича
с Савиным подбил ее мужа ростовщик Алфимов, который затем
хотел купить у него разорванный вексель и жалобу на Савина за сто рублей.
Хотя последней
было тяжело расставаться
с сыном, но ввиду того, что бабушка
была несомненно тем надежным лицом, на которого можно
было его оставить, а Михаил Дмитриевич не
хотел и слышать о поездке без жены, Анна Александровна, после некоторого колебания, согласилась.
Алексей Александрович, впрочем, ранее готовился к сцене и даже
был воспитанником театрального училища, играл долгое время в провинции и, лишь отдавшись литературе, бросил сцену,
хотя был очень недурным актером и обладал редкою дикцией в связи
с мелодичным грудным голосом.
Он не закричал, не встал,
хотя ему очень жаль
было этого дома, в котором он родился, вырос и
с которым
были связаны его детские воспоминания. Дом этот он любил как что-то родное, близкое его сердцу, и вот теперь этот дом горит перед его глазами, и он, Николай Герасимович, знает, что он сгорит, так как ни во дворе, ни на селе пожарных инструментов нет, а дерево построенного восемьдесят лет тому назад дома сухо и горюче, как порох.
— А, пожалуй, ты прав! — воскликнул Савин. — Она мне, действительно, не раз говорила, что
хочет съездить к матери… Но зачем ей
было уезжать так… Это
с ее стороны поступок… — Николай Герасимович не находил слова, — некрасивый.
С Савиным
был неразлучно его верный Петр, ходивший за ним, как нянька, во все время его болезни, и теперь,
хотя опасность миновала, ему еще часто приходилось утешать и уговаривать своего барина.
К первой относятся клубы, принадлежащие отдельным обществам
с политическими или художественными оттенками, а ко второй, принадлежащие частной антрепризе, то
есть в сущности это игорные дома, так называемые на парижском жаргоне «tripots»,
хотя и носящие громкие названия вроде: «Cerle de la press», «Cerle des artsliberaux», «Cerle Franco-American», «Nue club» и другие.
Единственною отрадою Савина
были посещения Мадлен, которая не пропускала ни одного дня из назначенных для свидания и приезжала
с другого конца Парижа проведать его и
побыть с ним
хотя несколько минут.
Жара
была страшная, пот лил
с него ручьями, ноги начинали неметь, он прямо изнемогал от усталости, а между тем об отдыхе нечего
было и помышлять. Надо
было бежать все дальше и дальше, если он
хотел спастись. Отойдя версты четыре, он наконец добрался до лесу.
— Я коммивояжер Генрих Бораль, родом из Тулузы,
был по торговым делам в Англии, возвращаюсь во Францию. У меня Англии, перед самым моим отъездом украли бумажник
с бумагами — паспортом и деньгами… Я думал отсюда послать в Лионский кредит чек к учету и по присылке денег ехать дальше… Теперь же, чтобы заплатить в гостинице, я
хотел продать жемчужную булавку.
Новое жилище
было для него очень удобно, оно помещалось в нижнем этаже, состояло из трех меблированных комнат и имело отдельный вход,
хотя и находилось в связи
с квартирой хозяйки, от которой Савин получал и стол.
«Я уезжаю навсегда. Прощай. Жить
с тобой я не могу, не в силах. Я
хотела быть тебе верной женой, не смогла. Забудь меня. Я тебя не стою. Маргарита».