Неточные совпадения
—
Я тебе говорю не любезность, а правду… Правду буду говорить и дальше… Как отец, ты имеешь
право распоряжаться судьбой твоего сына, но, как умный человек, ты же должен подчиняться его наклонностям… Как верный сын отечества и верный слуга царевый, ты обязан способствовать развитию необыкновенных способностей мальчика, хотя бы оно было противно твоим планам и желаниям… Твой сын будет великим полководцем.
— Не понимаете, — вздохнула Глаша. — Вы и правы. Разве
я имею
право любить!
—
Я это не говорю… Кто же может отнять у тебя это
право?
— В этом случае ты
права.
Я же смотрю на нее с точки зрения постороннего наблюдателя, а не с точки зрения супруга.
—
Я,
право, не знаю, князь.
Я подумаю.
Я поговорю с Варей.
— Пожалуй, вы правы, недаром мой отец находит вас всегда
правым, — острая боль воспоминания о князе Владимире Яковлевиче почти прошла,
мне больше жаль, пожалуй, Капочки.
— Что же
я…
Я сказал адъютанту, что мы оба, курьер и
я, потеряли
право на сатисфакцию, потому что оба ехали инкогнито.
«
Мне очень тошно,
я уже от тебя и не помню, когда писем-то видал.
Мне теперь досуг;
я бы их читать стал. Знаешь, что ты
мне мила, полетел бы в Смольный и тебя посмотреть, да крыльев нет. Куды
право какая, еще тебя ждать 16 месяцев».
Я понял, что она была
права, и остался со своими томительными предчувствиями до другого дня.
— Милосердный мой государь, Павел Петрович, император большой русской земли, и австрийский император Франц прислали
меня со своими войсками выгнать из Италии безбожных, сумасбродных, ветреных французов; восстановить у вас и во Франции тишину; поддержать колеблющиеся престолы государей и веру христианскую; защитить
права и искоренить нечестивых…
— Вас может только наградить один Бог за такую службу, Афанасий Васильевич. А я вам не скажу ни одного слова, потому что, — вы сами можете чувствовать, — всякое слово тут бессильно. Но позвольте мне одно сказать насчет той просьбы. Скажите сами: имею ли
я право оставить это дело без внимания и справедливо ли, честно ли с моей стороны будет простить мерзавцев.
— Видишь,
я прав, — сказал опять слепой, ударив в ладоши, — Янко не боится ни моря, ни ветров, ни тумана, ни береговых сторожей; прислушайся-ка: это не вода плещет, меня не обманешь, — это его длинные весла.
И неужель ты думаешь, что я не знал, например, хоть того, что если уж начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ль
я право власть иметь? — то, стало быть, не имею права власть иметь.
— Но что я могу сказать? — в смущении говорила она. — Имела ли бы
я право, если б могла сказать то, что вам так нужно и чего… вы так стоите? — шепотом прибавила и стыдливо взглянула на него.
Чем больше горячился папа, тем быстрее двигались пальцы, и наоборот, когда папа замолкал, и пальцы останавливались; но когда Яков сам начинал говорить, пальцы приходили в сильнейшее беспокойство и отчаянно прыгали в разные стороны. По их движениям, мне кажется, можно бы было угадывать тайные мысли Якова; лицо же его всегда было спокойно — выражало сознание своего достоинства и вместе с тем подвластности, то есть:
я прав, а впрочем, воля ваша!
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды;
прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски.
Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы,
право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай,
прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай…
право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл
меня…» — // «Кому же, милая моя? //
Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда
мне их и перечесть». —