Неточные совпадения
—
Мне надо было сделать несколько распоряжений
по хозяйству… Несносная Гавриловна только и знает, что говорить: «Как вы прикажете, ваше сиятельство», а когда «мое сиятельство» приказывает, то она все-таки делает по-своему… А ты давно?..
—
Я приехала уже около часу… Мадемуазель Лагранж, узнав, что ты у себя, впустила
меня в подъезд, а сама поехала
по своим делам, обещав заехать за
мной через два часа… Как он, однако, крепко спит… Мы говорим с тобой довольно громко…
— Впрочем, — продолжал граф Владислав Станиславович, — к чему с моей стороны такое самоунижение.
Я совсем не представляю из себя человека, дружбой с которым могла бы пренебрегать даже княжна Баратова, если бы даже брат ее не умер так внезапно, оставив ее сиротою, оплакивающею его безвременную кончину.
По рождению,
по крови еще неизвестно, кто знатнее, князья Баратовы или графы Довудские.
— А по-моему, ничего нет странного. Известно, какую жизнь вел в юности князь Баратов… Если жечь свечку с обоих концов, то она сгорит скоро… Князь несколько раз жаловался
мне на общее недомогание и припадки грудных спазм. Последние, вероятно, и были причиной его смерти, парализовав сердце.
— Но он слабого сложения, — продолжал Василий Иванович, — и
я ежеминутно опасаюсь за его здоровье и даже за самую жизнь… Он совсем не бережет себя и, несмотря ни на какую погоду, бегает
по полям и лесам, купается даже в заморозки.
— Верю, верю… — Генерал Ганнибал обнял ребенка и поцеловал его в лоб. — Если бы, — сказал он, — и наш великий Петр Алексеевич, упокой его душу в селениях праведных, — старик истово перекрестился, — увидел твои работы, то,
по своему обычаю, такой же, как и
я теперь, поцеловал бы тебя в лоб… Учись, учись, из тебя прок будет…
—
Я это знала; видишь, ты сам напутал, Василий Иванович, —
по женской привычке прервала, обращаясь к мужу, речь генерала Авдотья Федосеевна.
— А говорил
я действительно вашему супругу, что грех большой на душе его будет, если он воспрепятствует сыну своему следовать его внутреннему призванью, быть военным. Что лишит он этим верного слуги своего отечества, что, по-моему, ваш Саша предназначен для высокого удела великого полководца, который в будущем покроет неувядаемыми лаврами как себя и свою фамилию, так и Россию.
Я говорил с ним и вынес убеждение, что он не только не хочет, но
по натуре своей не может ничем быть иным, как солдатом.
— Этому горю помочь можно — это приятель-то мой
мне говорит. Он как
по письменной части… Это про тебя-то… Дока, у
меня он во всем дока — похвастался
я… Тогда его можно будет пустить
по письменной части… в канцелярию полка, до офицерского чина. Слышь, парень?
—
Я желаю служить, батюшка, как служат все солдаты…
мне не надо чинов, добытых по-приятельски…
—
Я всегда, брат, туда, где правда… Еще наш незабвенный благодетель Петр Великий говаривал: «
По кривой дороге вперед не видать». Саше же твоему вперед хочется… Служба службой, а дружество дружеством, этих двух вещей смешивать не следует…
— И не стыдно тебе, Василий Иванович, скажу
я тебе уж напрямик, по-приятельски, мальчика мучить. Решил уж раз предоставить ему свободу в выборе службы, дал слово и шабаш. Знаешь, чай, пословицу: «Не давши слова крепись, а давши, держись».
— Ахти, Господи, куда ее, шлюху, унесло! Да сгинь она, проклятая, на что
мне она, не умела жить по-честному, так и пропадай пропадом!..
— Сбежав от старой барыни,
я,
по наущению Агафьи, — рассказывала та, — пришла к ней.
— Дальше все сделалось как
по писаному…
Я понравилась господину, и мы условились, чтобы
я в следующее утро пришла к нему с какой-нибудь будто матерью, под видом бедной девушки, которая бы и отдала
меня к нему в услужение за самую ничтожную цену. Вы знаете, тетенька, плаксу Феклу?
—
Я наняла ее за рубль в матери, и она жалкими рассказами о моей бедности прослезила всех слуг. При первом изготовленном самоваре господин за искусство определил
мне в месяц
по пятьдесят рублей.
Я не в своей мочи огонь утушить,
Сердцем болью, да чем пособить?
Что всегда разлучно и без тебя скучно.
Легче б тя не знать, нежели так страдать
Всегда
по тебе.
— Да, ко
мне. Бывало,
мне казалось, что ты нарочно
мне все навстречу попадаешься, заговаривать старалась, ко
мне в комнату ходила. Затем вдруг точно тебя кто от
меня откинул. Чураться стала, будто нечистого. Как раз это было перед лагерями. Из лагеря
я раза два-три в Питер наведывался, тебя не видел, не хотела, значит, видеть
меня. Обнял
я тебя тогда в последний раз, может, обиделась, тогда прости,
я это невольно,
по чувству.
— А особенно тяжело
мне стало, когда увидела
я, что человек, которого
я вдруг ни с того ни с сего всей душой полюбила — сама сознаюсь, хороводить его стала, заигрывать — поддался, а сперва и приступу не было. Поняла
я, что опять красота моя телесная службу
мне сослужила. Как, подумала
я, отдаться
мне ему, моему касатику,
мне, нечистой, опозоренной. Точно
по голове
меня тогда обухом ударили. Убежала
я от него и хоронится стала. Ан бес-то силен — сюда пришла.
— Поведала она
мне тайну страшную, отчего ныне
по Москве мор такой идет.
— Начальство! Какое теперь, батюшка, на Москве начальство… Главное-то
по своим домам, что
по норам, попряталось, а младшему не до того теперь, да и что же
я затеваю, не воровство какое, дело божеское.
— Братья, — дрожащим от волнения голосом заговорил Амвросий, — се аз пред вами беззащитный. Ужели вы оскверните руки свои братоубийством? Паче этого, ужели поднимется рука ваша на поставленного над вами
по воле Божьей архипастыря? Ужели
я, честный служитель алтаря, польщусь на деньги, которые вы приносили как посильную лепту Царице Небесной?
Я хотел охранить их от лихих, корыстных людей, чтобы употребить на богоугодное дело призрения сирот. Образумьтесь, братья мои во Христе Боге нашем!
— Нет, ты посуди сам, сколько нам это стоило, чего стоило это
мне! Уже с неделю
я по несколько часов в день шныряю между народом в этом маскарадном костюме, подстрекаю, подзадариваю.
— Этого тоже сказать нельзя. У
меня есть на это способность, но ведь каждый и выбирает дело
по способностям. Но подчас играть в любовь с каким-нибудь мастодонтом, от которого пахнет луком и потом, нельзя назвать приятным и легким. Наконец, графиня… — Все лицо Станислава Владиславовича исказилось выражением мучительного омерзения.
—
Я этого не думаю. Мой брат,
по его словам, решился остаться холостяком, — отвечала она.
—
Мне кажется, что он просто любит ее чисто братской любовью, даже, пожалуй, любовью отца. Владимир
по жизненному опыту годится ей в отцы.
—
Я ничего не думаю и ничего не знаю.
Я только высказываю мое предположение, выведенное
мною из наблюдений. Да и не один
я, многие считают княжну Прозоровскую и князя Баратова женихом и невестой… Об этом даже говорит вся Москва, и только вы, княжна,
по странной случайности, были на этот счет в неведении…
«Это что же такое? Неужели же
я ошибся? Но
по Москве уже ходят упорные толки об этой свадьбе. Дело становится неловким».
—
Я приехал к вам, князь, — начал последний, —
по очень важному для
меня делу, от которого зависит мое счастье, скажу больше, моя жизнь.
— Да Пелагея-то эта самая к нам часто шастает, под видом как бы ко
мне,
по дружбе…
— В таком случае ты ей можешь сказать, что ничего дурного от этого не будет,
мне хочется только услыхать от нее самой, продолжает ли все грустить
по брату княжна Варвара Ивановна… Если она
мне скажет правду,
я ее награжу,
я могу даже устроить ее судьбу… Понимаешь?..
— И зачем это Палашка понадобилась княжне? — догадывалась она, идя в свою комнату. — Узнать, грустит ли княжна
по брату… Тоже тень наводит, так
я ей и поверю… Впрочем,
мне какое дело, благо шелковое розовое платье отдала, вот
я защеголяю.
Изменяя в декабре 1771 года распределения войск, Бибиков в предписании своем Суворову говорил: «Оставляю, впрочем, вашему превосходительству на волю, как располагать и разделять войска, как за благо вы,
по известному
мне вашему искусству и знанию земли и, наконец, усердию к службе, рассудить изволите». Далее он писал: «Для занятия войсками нашими Замостья прошу подать
мне мысли, каким образом оное достигнуть бы можно».
— Вы слишком добры, — отвечал Александр Васильевич тоже по-французски, — вы делаете
мне большую честь… С кем
я имею удовольствие говорить?
«
Я, — говорит, — бедный человек, купите хоть ваксу!» — и для большей убедительности намазывает себе ваксой
по башмаку, трет щеткой — и башмак его стал словно стекло на солнышке!
— По-хорошему, — повторила Поля, — а ты думаешь по-дурному…
Я тоже Бога имею… А он вон что…
— Можно видеть господина бургомистра?
Я по делу.
— Не за что, не за что! — закричал он. —
Я вас люблю, маменька; прямо, по-солдатски, говорю: люблю.
Я солдат прямик, не двуличка, где мысли, тут и язык! Смотрите же, маменька, — прибавил он, прищуриваясь и грозя пальцем, — чтобы не был у вас за ужином голодным;
я русский солдат, люблю щи да кашу.
«Постыдно
мне там не быть», — писал он своему родственнику Хвостову, следившему
по его поручению за всем, что происходило в официальных сферах в Петербурге.
После кинбурнской победы, оправившись от ран, он пишет: «Будь благочестива, благонравна, почитай свою матушку Софью Ивановну, или она тебе выдерет уши и посадит на сухарики с водицей… У нас драки были сильнее, чем вы деретесь за волосы, а от пули дырочка, да подо
мною лошади мордочку отстрелили, насилу часов через восемь отпустили с театра в камеру… Как же весело на Черном море, на Лимане: везде поют лебеди, утки, кулики,
по полям жаворонки, синички, лисички, а в воде стерляди, осетры — пропасть».
«Милая моя Суворочка, письмо твое получил, ты
меня так утешила, что
я,
по обычаю своему, от утехи заплакал. Кто-то тебя, мой друг, учил такому красному слогу. Как бы
я, матушка, посмотрел теперь тебя в белом платье! Как это ты растешь? Как увидимся, не забудь рассказать
мне какую-нибудь приятную историю о твоих великих мужах древности. Поклонись от
меня сестрицам (монастыркам). Божье благословение с тобою».
«Бог даст, пройдет 15 месяцев, то ты поедешь домой, а
мне будет очень весело. Через год
я буду в эти дни
по арифметике считать. Дела наши приостановились, иначе
я не читал бы твоих писем, ибо они
мне бы помешали ради моей нежности к тебе».
Александр Васильевич
по этому поводу писал: «Благословение Божие Наташе и здравие с графом Николаем Александровичем; айда, ну, дочка, как
меня она утешила».
А государю-императору угодно, чтобы все долги платили, то брат мой и продает свой дом, и тоже рассуди милостиво при дряхлости старости, каково
мне прискорбно, не имев себе пристанища верного и скитаться
по чужим углам; войдите, милостивый государь мой, в мое состояние, не оставьте мою просьбу, снабдите все вышеописанным моим прошениям.
«Господин коллежский асессор Ю. А. Николаев через князя Куракина
мне высочайшую волю объявил,
по силе сего графине В. И. прикажите отдать для пребывания дом и ежегодно отпускать ей
по 8000 рублей, примите ваши меры с Д. И. Хвостовым.
Я ведаю, что Г. В. много должна,
мне сие посторонне».
— Таким образом, получив отпуск,
я, полный радужных надежд, полетел в Москву уже почти объявленным женихом княжны Александры Яковлевны Баратовой. Сколько раздал
я по дороге рублей, сколько рассыпал колотушек, понукая ямщиков, которые и так летели стрелою. Наконец
я очутился в Белокаменной и упал в объятия моей старой матушки. Первые мои слова после приветствия были: что княжна?
— Поезжайте, поезжайте, — ухватился
я за мысль если не видеть ее, то,
по крайней мере, иметь о ней известия.
Я знал образ его жизни,
я изучил его ранее.
Я выждал, когда его лакей вышел из квартиры, посланный зачем-то графом, вошел на крыльцо и позвонил.
Мне открыл сам граф, одетый в утреннем роскошном шлафроке.
Я выхватил пистолет и в упор выстрелил ему в голову. Он упал, не вскрикнув, с разбитым черепом.
По счастью, на дворе никто не слышал выстрела.
Я вышел и свободно ушел со двора.
«Сейчас получил
я, граф Александр Васильевич, известие о настоятельном желании венского двора, чтобы вы предводительствовали армиями его в Италии, куда и мои корпусы Розенберга и Германа идут. Итак
по сему и теперешних европейских обстоятельствах, долгом почитаю не от своего только лица, но от лица и других, предложить вам взять дело в команду на себя и прибыть сюда для отъезда в Вену.