Неточные совпадения
При упоминании графом последнего имени княжна вдруг вспыхнула, но эта мгновенная краска сменилась моментально мертвенною бледностью. Граф Довудский продолжал стоять
с протянутой
рукой, пристально глядя на свою собеседницу. Последняя машинально подала ему
руку. Станислав Владиславович
с чувством поцеловал ее. Княжна вздрогнула, но
не отняла
руки.
В самом доме было множество комнат; зала, две гостиных, угольная составляли так называемую парадную часть дома. Убранство их было несколько странно, хотя
не отличалось от домов других московских бар средней
руки, по состоянию к которым принадлежал и князь Прозоровский. Рядом
с вычурной мебелью попадались стулья домашнего, грубого изделия из простого дерева, окрашенные желтой краской; рядом
с картинами заграничных мастеров висела мазня доморощенного крепостного живописца.
Едва первый луч солнца блеснул в вершинах дубровных, как враги стремительно бросились к столице; сошлись войска, и солнце осветило страшную битву, где кровь иноплеменных мешалась
с кровью христианской и трупы валялись кучами. Ожесточенный враг наступал сильно, но Десница Вышнего покрыла щитом своим и столицу, и войска, ополчила
руки воинов на врага строптивого и укрепила мышцы их: враг
не коснулся места освященного и, подобно Мамаю, со стыдом и злобою бессильною, отступил от столицы.
Солдаты бережно исполнили приказание любимого начальника. Ровным шагом шли они, унося бесчувственного Лопухина. Суворов шел
с ними рядом, по-прежнему двумя пальцами правой
руки закрывая рану молодого офицера. Он
не отводил глаз
с бледного лица несчастного раненого. Кровавая пена покрывала губы последнего.
«На войне все просто, — сказал один писатель, — но простота эта дается трудно». Что сделал бы Суворов на месте Салтыкова, того именно и боялся прусский король. Он писал королеве, чтобы она торопилась выезжать из Берлина
с королевским семейством и приказала бы вывозить архив, так как город может попасть в
руки неприятеля. К счастью Фридриха, он имел перед собой
не Суворова, а Салтыкова.
— Нам и было на
руку то, что так думал архиепископ Амвросий. Через близких к нему мы сумели натолкнуть его на мысль, что сборища у Варварских ворот вредны во время эпидемии и что сундук
с деньгами следует опечатать, а то собранная в нем довольно крупная сумма может быть украдена. Амвросий полетел к Еропкину. О чем они там беседовали, я
не знаю, только на другой день Еропкин распорядился взять сундук.
Он остановился. Княжна Варвара молчала, опустив
руки с работой на колени. Он прямо смотрел ей в глаза, и у нее мелькало в уме: «Какой у него честный взгляд. Неужели он — убийца, отравитель.
Не может быть. Это невозможно».
Княжна думала о том, что говорят теперь в московских гостиных, думала, что на ее свадьбе было бы, пожалуй, более народа, чем на похоронах князя, что теперь ей летом
не придется жить в Баратове, вспоминался ей мимоходом эпизод
с китайской беседкой, даже — будем откровенны — ей
не раз приходило на мысль, что ее подвенечное платье, которое так к ней шло, может устареть в смысле моды до тех пор, пока явится другой претендент на ее
руку.
С ужасом поняла это Александра Яковлевна, но изменить что-нибудь в дальнейшем течении этой позорной, подневольной жизни она была
не в силах. Привыкшая играть людьми, она сделалась вдруг игрушкой негодяев. Она сама, собственными
руками отдала им свое спокойствие, свою свободу.
Французы захватили краковский замок
с порядочными, но
не полными запасами, одних предметов было много, других же мало, а следовательно, в итоге они снабжены были худо. Попало в их
руки много пороху, свинцу, хлеба в зерне, недоставало мяса, ядер, совсем
не было огнивных кремней и врачебных пособий.
Прозоровские только недели две как вернулись в Москву из деревни. Иван Андреевич в том же своем стареньком халате, в котором принимал князя Баратова, когда тот приехал делать предложение его дочери, мелкими шажками ходил по кабинету и
не переставал на ходу вертеть двумя пальцами правой
руки золотой перетень, надетый на указательный палец левой. Это упражнение
с перстнем служило признаком необычайного волнения Ивана Андреевича.
Александр Васильевич Суворов был, таким образом, желательным для Кржижановского претендентом на
руку так сильно нравящейся ему княжны Варвары Ивановны. Потому-то он
с такой готовностью предложил князю Ивану Андреевичу свое посредничество в этом деле, обещая употребить для этого все свое красноречие и нравственное влияние. Он знал заранее, что почва была подготовлена и что ему
не будет особого труда уговорить княжну Варвару принять предложение «знаменитого» Суворова.
Вдруг он опустил
руки, быстро повернулся на одной ноге и
с важным видом остановился перед нейшлотскими властями, которые
не успели еще отдохнуть от восхождения своего на вершину высокой башни.
По доходившим известиям, поляки сильно укрепили Прагу и готовились к отпору. Александр Васильевич
не скрывал этого от солдат, а, напротив, заранее им внушал, что Прага даром в
руки не дастся. По своему обыкновению, объезжая ежедневно на походе войска, он останавливался у каждого полка, здоровался, балагурил, называл по именам знакомых солдат, говорил о предстоящих трудах. Чуть
не весь полк сбегался туда, где ехал и беседовал
с солдатами Суворов, — это беспорядком
не считалось.
«В Ильин и на другой день мы были в refectoire
с турками; ох, как мы потчевались! Играли, бросались свинцовым большим горохом да железными кеглями в твою голову величины; у нас были такие длинные булавки да ножницы кривые и прямые,
рука не попадайся, тотчас отрежут, хоть и голову. Кончилась иллюминацией, фейерверком.
С festin турки ушли ой далеко, Богу молился по-своему и только; больше нет ничего. Прости, душа моя, Христос Спаситель
с тобой».
«Помни, что дозволение свободно обращаться
с собой порождает пренебрежение; берегись этого. Приучайся к естественной вежливости, избегая людей, любящих блистать остроумием, по большей части это люди извращенных нравов. Будь сурова
с мужчинами и говори
с ними немного, а когда они станут
с тобой заговаривать, отвечай на похвалы их скромным молчанием… Когда будешь в придворных собраниях и если случится, что тебя обступят старики, показывай вид, что хочешь поцеловать у них
руку, но своей
не давай».
После всего описанного нами,
не трудно понять, что Александр Васильевич был ошеломлен поворотом своей судьбы. Он немедленно отправил Толбухина назад
с ответом, что исполняя монаршую волю, выезжает в Петербург, а сам принялся на скорую
руку готовиться к отъезду.
Накануне была назначена отпускная аудиенция. Александр Васильевич, кончивший благополучно переговоры
с венским гоф-кригсратом ничем, дал только шутливое обещание —
не следовать примеру других,
не обращаться
с французами так деликатно, как
с дамами, ибо он уже стар для подобных любезностей. Но он жестоко ошибся, полагая, что выедет из Вены
с пустыми
руками, то есть
с полной волей.
Затем Суворов стал излагать шаг за шагом, со времени пребывания своего в Италии, все интриги, все препятствия, деланные ему бароном Тугутом
с его гоф-кригсратом; говорил, что все планы и предложения его
не были уважены австрийским кабинетом, что гоф-кригсрат связывал ему
руки во всем и во все время, и все только благовидный предлог удалить его
с русскими из Италии для лучшего себе присвоения в ней областей. Он заявил, что Корсаков разбит при Цюрихе вследствие коварных, изменнических распоряжений Тугута.
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным
с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная
рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его //
С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит,
не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на
руку щекой.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул
рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька
с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
И вот ввели в семью чужую… // Да ты
не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я
не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь
с тобою!» — // И няня девушку
с мольбой // Крестила дряхлою
рукой.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить //
С «Благонамеренным» в
руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и
с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился ли в родной?