Неточные совпадения
Там уж поприще широко!
Знай работай, да не трусь!
Вот
за что тебя глубоко
Я люблю, родная Русь…
Иван Павлович сделал вид,
что не заметил намека. Сели
за стол.
— Нечего и думать. Я задохнуть в канцелярии, заглушу и последние мои способности, если они только есть у меня, из меня выйдет ограниченный человек и неспособный чиновник, вот и все. Если начинать работать на избранном поприще, то надо относиться к нему с любовью, вступать на него со свежими силами, а не покрытым канцелярскою пылью, заеденным бумажною формалистикою… И не говорите, ни
за что, ни
за что!
— Нет, нет, ни
за что, и не говорите! — замахал руками Николай Леопольдович.
— Помилуйте,
за что же, ведь повторяю, я пошутил…
Брат же его, Дмитрий Павлович, служивший в молодости в гусарах и кутивший,
что называется, во всю ширь русской натуры, уступил даже часть своего родового именья своему расчетливому братцу
за наличные, увлекся, когда ему было
за пятьдесят и он был полковником, во время стоянки в Варшаве, безродной красавицей полькой, женился на ней, и, едва сохранив от своего громадного состояния несколько десятков тысяч, после четырех лет роскошной жизни уже с женой, вышел в отставку и приехал с ней и четырехлетней дочкой Маргаритой в Т., где купил себе одноэтажный деревянный домик, записался членом в клуб и стал скромным семьянином и губернским аристократом.
— Vous comprenez, — заметила она ему, —
что мне остается только умереть, и я умру. Я увлеклась вами и поплачусь
за увлечение. Я откроюсь только одному моему искреннему другу, madame la baronne, с тайной от нее я не лягу в гроб, а затем я умру.
Где только не побывала,
чему только не училась и
чем только не занималась
за четыре года, прошедшие со дня окончания пансионского курса, княжна Маргарита Дмитриевна.
Один из них был местный земский врач Август Карлович Голь, тучный блондин с красноватым носом, красноречиво говорившим о том,
что обладатель его не любил выпить. Он был постоянным врачом самого князя, которому, и то
за последний год, приписывал лишь один опиум, без приема нескольких капель которого князь не мог заснуть.
— А если я не могу удержаться! Если я боюсь
за тебя, боюсь,
что ты увлечешься. Княжна, видимо, обратила на тебя свое внимание. Не далее как сегодня, после чаю, она здесь мне призналась,
что ты ей очень нравишься,
что ты, видимо, умный, недюжинный человек.
— Остается только пожалеть,
что не понимаешь. Всякая любовь должна соединяться с уважением. Ревность же к первой, встретившейся на пути любимого человека смазливой девчонки доказывает неуважение к нему. Как же ты решаешься посылать
за мною Стешу? Почему не ревновать и к ней?
— Очень рад! Но князь умный человек. Он очень хорошо понимает,
что я не принадлежу к юношам, бегающим от женщин. Две здешние красавицы — ты и, по-твоему, а, быть может, и по его мнению, княжна должны произвести на меня впечатление. Он непременно задаст себе вопрос: которая? Я хочу показать ему,
что это княжна и буду усиленно ухаживать
за ней при нем.
— Ты опять
за свое. Повторяю,
что ты должна согласиться, так как это единственный исход в нашем положении, иначе, несмотря на мою страстную любовь к тебе, я не желаю подвергать тебя и себя неприятностям и лучше уеду от греха.
Дома, еще и до поступления в пансион, и во время пансионского курса (она, как потом и сестра, была приходящей), Анна Ивановна напевала ей в уши,
что она красавица и при этом забавляла ее, по ее мнению, невинными рассказами о блеске, туалетах и роскошной жизни ее тетки Зинаиды Павловны
за границей, еще до замужества.
За эту мысль княжна, по окончании пансионского курса, став в ряды невест-бесприданниц, так как рассчетливый дядя, не любивший фантазерку-племянницу, видимо, не торопился прийти на помощь в устройстве ее судьбы, ухватилась, как утопающий
за соломинку и, упросив отца высылать ей рублей пятьдесят в месяц, на
что тот согласился, укатила сперва в Москву, а затем и в Петербург на курсы.
Слушала она и педагогические курсы, и акушерские, принималась заниматься и историей, и математикой, и естественными науками, но с ужасом чувствовала иногда,
что к серьезному труду она неспособна,
что единственный, благополучный для нее исход — это появление маркиза или кавалера де-Мезон-Руж, но таковых, ставших
за это время более практичными, не являлось.
—
Что, с каким поличным? — не на шутку перепугался тот, схватываясь
за карман, где хранился бумажник с записками княгини.
Впрочем, надо сказать,
что Зинаида Павловна с некоторого времени, видя на деле благие результаты начертанной Гиршфельдом программы их отношений, довольная выказываемым им страстным чувством в часы весьма часто устраиваемых Стешей их свиданий наверху, почти успокоилась и уверилась в его искренности, а потому стала смотреть на проделываемую им, по ее мнению, комедию ухаживания
за племянницей довольно равнодушно.
Она тоже заблудилась и решилась следовать
за Гиршфельдо, тем более,
что он становился на нее необходимым, порой так,
что она чувствовала,
что готова полюбить его.
Побеседовав несколько времени с княгиней, и уверив ее,
что злоупотреблять позволением князя Александра Павловича занимать ее было бы с их стороны опрометчиво для будущего, он оставил ее
за любимым ее занятием — раскладыванием пасьянса, а сам поспешил на террасу, оканчивать свой разговор с княжной, который он решил сегодня же довести до благополучного конца, так как почва, по его мнению, была подготовлена.
Положим, на самоубийство будет похоже мало, но, приняв во внимание,
что Сергей Павлович Карамышев так же много смыслит по следственной части, как я в китайском языке, да и остальные ваши местные жрецы Фемиды довольно убоги — я полагаю,
что они,
за отсутствием мотивов для отравления князя посторонним лицом, поспешат покончить это дело именно в этом смысле.
Встречный же для заблудившейся в жизненном лесу княжны не только ведет ее, но рассказал ей заранее дорогу, поручил даже расчищать путь по его указанию, то есть действовать самой для себя и даже для него в благодарность
за то,
что он ведет ее.
Она без ужаса не могла представить себя без него. Холодный пот выступал у ней на лбу при одной мысли о возможности остаться снова одной. Она поняла,
что безумно, страстно любит его. Она полюбила его прежде всего
за смелость, с которой он взял ее. Эта любовь, в течение каких-нибудь двух недель со дня рокового свиданья в «старом парке», возросла до самоотречения.
Зная,
что сегодня утром Николай Леопольдович уехал и должен вернуться лишь послезавтра, она накануне еще решила,
что проведет эти дни
за работой и таким образом не заметит двух дней горькой, как она почувствовала, для нее разлуки.
Было почти уже два часа, когда ее разбудил раздавшийся под самым ее окном резкий голос того же Александра Павловича, распекавшего возвратившегося со станции железной дороги кучера
за то,
что он дал слишком незначительный отдых лошадям.
«Ужасная вещь иметь дело с этими стареющими красавицами, они уж чересчур щепетильны в финансовых вопросах, тревожась возникающим, вероятно, в их уме сознанием,
что их любят не
за увядшую красоту, а
за деньги…» — рассуждая про себя Николай Леопольдович.
— Приготовь мне умыться, я выну сам,
что мне нужно, — обратился он к слуге. Тот быстро поднялся с пола и исчез
за дверью.
— Никак нет-с. Два шага по Дворянской. Сейчас, как выйдете из подъезда, повернете налево,
за угол, дойдете до бульварчика,
что у Собрания, по правой стороне против бульварчика, второй дом будет, одноэтажный, в пять окон, окрашенный в дикую краску.
Каким-то теплом, радушием и гостеприимством веет от таких домиков, все реже и реже встречающихся на святой Руси, не только в столицах, но и в губернских городах. Они год
за годом уступают место домам другого типа, — большим и красивым, но, увы, ни величина новых, ни вычурная красота их архитектурного стиля не могут скрыть от глаз наблюдателя,
что в основу их постройки положен не комфорт отжившего старого барства, а гешефт новых народившихся дельцов.
— Да, я живу довольно далеко,
за Дворцовой улицей,
за мостом, впрочем,
что же я вам объясняю, ведь вы первый раз в городе? — отвечал тот.
— Да так! С одним моим знакомым был случай не в пример необыкновеннее вашего. Жил это он в своем имении Харьковской губернии, сад у него был при доме большой, а
за садом болото. Вот он раз утречком взял ружье, собаку крикнул — Нормой звали — и отправился через сад на болото. Собака вперед убежала и на болоте уже стойку сделала, а он только
что к нему подходить стал, как вдруг из дому лакей бежит.
— Будьте покойны, Дмитрий Павлович,
что я не допущу печали коснуться этой ангельской души,
что ценой целой жизни я буду бессилен заплатить
за дарованное мне судьбой счастье! — уверенно произнес Антон Михайлович.
Известие же о переселении в лучшие миры человека, которого мы
за несколько часов видели живым, надеющимся, не думающим о скорой разлуке с близкими, не помышляющим о том,
что минуты его сочтены,
что смерть, грозная, неизбежная, стоит буквально
за его спиною — потрясающе.
Шатов не счел нужным скрывать ни от кого,
что он состоит ее женихом, и многим даже передал обстановку их печального обручения, и то,
что покойный князь,
за день до его смерти, уведомил своего брата письмом о предстоящей свадьбе и
что Лидия Дмитриевна тоже написала об этом в письме дяде и сестре.
— Пусть хоть случайности, — улыбнулся Леонид Иванович, — но
что это
за старый князь, появляющийся на скамейке, о котором говорят свидетели?
— Я не берусь угадывать, — заметил редактор, — какая участь ожидает подсудимых по этому делу, но твердо уверен,
что гражданские истцы останутся не при
чем и таким образом дорого поплатятся
за увлечение обстановкой, зеркальными окнами и массивными железными шкафами этого безрассудного, а может быть, и бессудного банка. Само расположение этой всей залы судебных заседаний невольно утверждает меня в этом мнении.
Однажды он возвратился в Москву из одного провинциального города, куда ездил
за большую сумму в качестве гражданского истца и частного обвинителя со стороны очень и очень скомпрометированного в деле лица. Подсудимая была торжественно оправдана, и газеты рассказывали,
что Левицкий, не дождавшись вердикта присяжных заседателей, скрылся из залы судебных заседаний.
В кругу своих товарищей Гиршфельд держался важно и гордо, стараясь уверить их,
что он следит
за юридической наукой и литературой, и
что ни одно мало-мальски выдающееся сочинение на русском и иностранных языках не ускользает от его любезности. Товарищи не любили его и в шутку прозвали московским Жюль Фавром.
«А
что если он
за это время разлюбит меня?» — мелькало порой в ее хорошенькой головке.
— Я говорила тебе,
что ты ошибаешься,
что Тоня прекрасный человек,
что есть
за что ее полюбить так сильно, как люблю его я… — говорила она сестре.
После обычных представлений, все трое уселись
за стол. Во время завтрака Карнеев рассказал Константину Николаевичу похождения Гиршфельда и то,
что он теперь уже поверенный княгини и княжен Шестовых.
Он с ужасом должен был сознавать,
что любит ее,
что чувство дружбы,
что искренность ее отношений к нему начинают не удовлетворять его,
что чувство зависти к счастью его друга, —
за которое он тотчас же жестоко осудил себя, — змеей против воли вползало в его душу.
Иван Павлович пробовал было серьезно говорить с Шатовым, но к ужасу своему увидал,
что он, все более и более отуманенный не по дням, а по часам растущей в нем страстью к княжне Маргарите, не видит бездны, в которую падает и с трусостью человека, чующего
за собою какую-то вину, боится, не хочет или даже не может прямо и честно взглянуть на вещи.
«Антон слишком честен, чтобы решиться на окончательный разрыв со своей невестой! — размышлял он сам с собою. — Через несколько месяцев состоится их свадьба. Я постараюсь подготовить его и ее к мысли,
что после свадьбы им хорошо бы прокатиться
за границу. Новые места, новые люди, разлука с предметом его несчастной страсти, нежные ласки молодой, прелестной, любящей жены отрезвят его, и счастье их обеспечено».
Она инстинктивно догадывалась,
что Иван Павлович горячо, безгранично любит ее,
что не стой между ей и им любимый ею человек и друг, он многое отдал бы
за возможность заслужить взаимность.
Не потому ли он так неустанно бывает около ее сестры, чтобы не оставлять ее жениха около нее одного, а она, княжна Лида, думала
за последнее время,
что Иван Павлович начинает увлекаться Марго,
что и последняя оценит его, и
что они повенчаются тоже и будут счастливы.
— Уверяю вас,
что я ничего не знаю, успокойтесь, ради Бога! — взял ее
за руку Карнеев.
Прошло несколько дней. Побеседовать
за это время с княжной Лидой Ивану Павловичу не пришлось, тем более,
что, занятый какой-то срочной работой, он был у Шестовых всего два раза.
— Нет, нет, не
за ним, ни
за что, ни
за что, я вам объясню все! — порывисто умолял он.
Дали знать княгине, только
что вернувшейся из гостей, а та послала
за Николаем Леопольдовичем, о каковом распоряжении уведомила через посланного княжну и Шатова, добавив от себя,
что до приезда Гиршфельда советует ничего не предпринимать.