Неточные совпадения
— Я вот
что надумал. Теперь время летнее, глухое. Взять на лето
хороший урок, скопить деньжонок, а с сентября начать практику. Вас хотел попросить не рекомендуете ли вы?
— Я
лучше откажусь от всех обязанностей,
чем отказаться от этой…
Но
чего она ищет, к
чему стремится, она сама едва ли могла дать себе отчет, или,
лучше сказать, она боялась признаться даже самой себе в истинной цели своих стремлений.
— А затем,
что в противном случае он догадается,
что мой выбор пал на другую — на тебя. Дождаться этого я не желаю и
лучше уйду, сославшись на первое полученное из Москвы письмо.
— Ты опять за свое. Повторяю,
что ты должна согласиться, так как это единственный исход в нашем положении, иначе, несмотря на мою страстную любовь к тебе, я не желаю подвергать тебя и себя неприятностям и
лучше уеду от греха.
Все в нем подкупало ее — авторитетность тона, смелость, выводов, ярямизна взглядов. Она чутьем угадывала,
что в нем таится какая-то сила, какой-то непременный залог жизненного успеха, именно то,
чего у нее, утомленной бесплодным исканьем жизненной цели, или
лучше сказать, средств к ее достижению — не доставало.
— Чудак, домосед, а
хороший, душевный парень и прекрасно знает дело. Да
что же мы стоим! Милости прошу к нашему шалашу. В компании веселее. Люди все собрались выпить не дураки. Ужинать еще рано. Красненького выпьем?
—
Что вы там ни говорите, барон, про своего Арапа, собака, нет слов,
хорошая, но до моего Артура ей далеко. На вид она у меня не мудреная, по душе скажу, даже и порода не чиста, но ума палата, да не собачьего, сударь вы мой, а человеческого ума. Не собака — золото; только не говорит, а заговорит — профессор. Вы
что это, господин ментор, в усы смеетесь, или не верите? — обратился он к Гиршфельду.
— Сознайся
лучше,
что ты по злобе или, как говоришь, сдуру, подлил лекарства в рюмку, зная,
что от этого князь умрет? — резким тоном в упор спросил его следователь.
— Я сама не знаю,
что со мною делается: я как будто проснулась от
хорошего,
хорошего сна и почувствовала,
что это был только сон.
— Тоня, Тоня, — шептала княжна, — как я горячо, как беззаветно любила тебя, а ты? Ты нет, никогда, и прежде, ни теперь; я поняла, поняла все: ты всегда любил ее, ее. Ты не виноват, она
лучше меня. Но зачем же ты убил меня, убил ложью, сладкой ложью. И она не виновата, она не хотела моей гибели, она не знала,
что делала. Поскорей бы умереть, умереть!
— Не совсем так, — заметил Николай Леопольдович, — и я не вижу причин для трагических возгласов. Она всегда была болезненной девушкой, смерть отца и дяди уже надломили ее, и чахотка начала развиваться: рано или поздно она должна была свести ее в преждевременную могилу, так не
лучше ли,
что это случится теперь, а не тогда, когда она была бы госпожою Шатовой, и двести тысяч, которых вы теперь единственная наследница, были бы в чужих руках.
Игумен понял,
что этот решившийся бесповоротно человек знает все
лучше его.
— Не убивайся, дорогой, а
лучше скажи,
что делать? — уже совсем нежно прервала его она.
— Милый,
хороший, — обняла она его, — согласна! Мне ведь и деньги-то нужны для того,
что быть с тобой, нравиться тебе. Конечно, я привыкла к роскоши, привыкла мотать, но
что же делать, это вторая натура.
«Я напишу ему,
что я предпринимаю путешествие по России, прошу его еще год остаться за границей и, желая испытать его и мои чувства, требую, чтобы он в течении года не писал ко мне и не ждал моих писем. Так будет
лучше. Год много времени. Не видя меня и не переписываясь со мной, быть может, и позабудет меня».
И
чем больше будет позора,
чем больше будет стыда,
чем больше это отзовется на мне, тем
лучше: страшная преступница заслуживает страшного наказания!
«
Что тогда? Не
лучше ли ему было,
чем теперь, в когтях Гариновой и Петухова? В постоянном страхе?» — настойчиво восставали в его уме вопросы.
— Подождите, — остановила она его. — Ну, хорошо, я приму ее, положу ей триста рублей месячного жалованья. Я слышала от Марина,
что она
хорошая актриса на молодые роли; но зачем же я поеду сама просить ее? Это унижение! Этого не делается…
—
Чем скорее, тем
лучше. Деньги готовы. Только, конечно, это условие умрет между нами. Александра Яковлевна менее всех должна об этом догадаться.
— Я давно была уверена,
что этот Гиршфельд виновнее самой княжны в смерти Зинаиды Павловны, но, как ловкий и юркий жид, сумел избежать даже малейшего подозрения. Если только княжна написала доктору Шатову что-нибудь о своем деле, то, вероятно, она упоминала о нем. Это будет против него доказательство. Я ему продам бумаги, но за
хорошую цену. Понял?
При первом появлении ее на сцене, князь Виктор вздрогнул — по его телу как будто пробежала электрическая искра. Что-то знакомое мелькнуло ему во всей изящной фигуре красавицы-актрисы. Нельзя сказать, чтобы он совершенно не узнал в ней Александру Яковлевну Гаринову; время — более трех лет — и костюмы изменили ее почти до неузнаваемости: она пополнела,
похорошела и даже как будто выросла, так
что хотя Виктор, увидав ее, с первого разу мысленно воскликнул...
—
Что же, с Богом, дело
хорошее, фамилия известная, сам истинный вельможа, а какова она — тебе знать, не мне ведь жить с ней… — отвечал Николай Никандрович.
Александр Алексеевич был человек способный на всякое как геройское дело, так и преступление, стоило ему посулить, или еще
лучше дать денег на кутеж, и для него не было ни в
чем слова; нельзя.
— Как какие? — воззрился на него Петухов. — Уж мы ли вас не восхваляли на все лады, как светило не только московской, но даже русской адвокатуры, но это в сторону. Я
лучше буду говорить не о том,
что мы печатали, а о том, о
чем мы умалчивали. В печати в наше время чаще всего молчание является именно золотом. О ямщицком деле мне было известно — я промолчал; несчастный случай с покойным Иваном Флегонтовичем тоже был из подозрительных.
По окончании молебна из спальни послышался слабый голос больного и княгиня поспешила туда. Князь был в полном сознании и чувствовал себя сравнительно
лучше. Узнав,
что о. Иоанн в их доме, он пожелал его видеть. Приняв от него благословение, он попросил жену и дочерей удалиться.
Сообразив, впрочем,
что и это
лучше,
чем ничего, барон деятельно принялся за исполнение своих опекунских обязанностей, не оставляя надежды получить с Князева и Гиршфельда отчет и остальные деньги.
—
Что ж, исполать вам, у нее
хорошее состояние! — заметил Николай Леопольдович.
— Отчего же бы ей и не пойти? Вы мужчина красивый, с
хорошей дворянской фамилией, а она
что ж — актриса, мещанка… Скажу вам более, я сам слышал от нее мнение о вас, из которого заключил,
что вы ей нравитесь…
— Ну,
что, милейший князь, — ласково начал он, — видно «худой мир
лучше доброй ссоры» и «старый друг
лучше новых двух», — протянул он ему руку.
Николай Николаевич Арефьев на самом деле вскоре устроил так,
что его не только пустили в дом предварительного заключения, но, как он и говорил, повезли в него. Он упросил своего поручителя —
хорошего знакомого, отказаться от поручительства за него.
Неточные совпадения
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как
похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
«Онегин, я тогда моложе, // Я
лучше, кажется, была, // И я любила вас; и
что же? //
Что в сердце вашем я нашла? // Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, // Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас // Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо мной. // Я благодарна всей душой…
«Пропущенные строфы подавали неоднократно повод к порицанию и насмешкам (впрочем, весьма справедливым и остроумным). Автор чистосердечно признается,
что он выпустил из своего романа целую главу, в коей описано было путешествие Онегина по России. От него зависело означить сию выпущенную главу точками или цифром; но во избежание соблазна решился он
лучше выставить вместо девятого нумера осьмой над последней главою Евгения Онегина и пожертвовать одною из окончательных строф:
Становилося как-то льготно, и думал Чичиков: «Эх, право, заведу себе когда-нибудь деревеньку!» — «Ну,
что тут
хорошего, — думал Платонов, — в этой заунывной песне? от ней еще большая тоска находит на душу».
— Могу сказать,
что получите первейшего сорта,
лучше которого <нет> в обеих столицах, — говорил купец, потащившись доставать сверху штуку; бросил ее ловко на стол, разворотил с другого конца и поднес к свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!