Неточные совпадения
Одет он было в светло-серую летнюю пару и таковую же крылатку, на
голове была маленькая,
с узкими полями, шляпа из черного фетра, в правой руке он держал изящный зонтик, а в левой — дорожный сак.
Перед домом, со стороны дороги, был разбит парк
с обширным цветником, в середине которого находился громадный фонтан — колоссальный бронзовый лебедь
с поднятой вверх
головой.
Один из них был местный земский врач Август Карлович
Голь, тучный блондин
с красноватым носом, красноречиво говорившим о том, что обладатель его не любил выпить. Он был постоянным врачом самого князя, которому, и то за последний год, приписывал лишь один опиум, без приема нескольких капель которого князь не мог заснуть.
Коридор и лестница были устланы мягкими коврами, так что шагов не было слышно, но Николай Леопольдович все продолжал
с осторожностью ступать по полу, из
головы у него не выходил стих Пушкина...
С негодованием старалась она отогнать эту мысль от себя, а та все назойливее и назойливее лезла ей в
голову, поднимая желчь и расстраивая и без того расшатанные нервы.
Наконец, она нервно тряхнула
головой, как бы стараясь выбросить из нее неотвязные мысли, порывисто встала и нервною походкою сошла
с террасы и пошла по направлению к «старому парку», любимому месту ее одиноких прогулок. Забившись в самую глушь, она села на скамейку и снова задумалась.
Княжна тоже читала машинально. Почти одинаковые
с княгиней мысли бродили в ее
голове, осложненные еще другим серьезным делом — предстоящим исполнением начертанного Гиршфельдом замысла.
«Не худо бы лишить этого молодца его лакомого кусочка, может и нам пригодится. Надо переговорить
с Маргаритой…» — пронеслось у него в
голове.
С тяжелой
головой, после бессонной и бурно проведенной ночи, около двух часов дня проснулся в гостинице Николай Леопольдович.
Среди собравшихся он увидел Кругликова и молча разменялся
с ним кивком
головы.
— Благословить… — прошептал больной. Шатов понял и опустился на колени рядом
с Лидой. Больной сделал неимоверное усилие и положил на их
головы свои руки.
Николай Леопольдович, тяжесть разлуки
с которым она тоже чувствовала, не выходил у нее из
головы.
Становой пристав
с понятыми, княгиня, Гиршфельд и
Голь вошли в кабинет.
Последних не трудно был отличать от вторых, по громадным новым,
с иголочки, портфелям, неизменно находящимся под мышкой, высоко поднятым
головам и дельному, серьезному выражению порой даже еще безусых лиц. Так и казалось, что эти юнцы, эти мальчики, только что сорвавшиеся со школьной скамьи, сразу заиграли в больших. Так ходят,
с инстинктивным сознанием самой природой данного им назначения, вылупившиеся птенцы орлов-стервятников и коршунов.
— Когда вы здесь сидели
с Антоном Михайловичем и разговаривали
с сестрой, около которой находился господин Карнеев, знаете ли, княжна, какая мысль пришла мне в
голову? — наклонился Николай Леопольдович к задумавшейся Лиде.
Антон Михайлович не слыхал последней фразы, он сидел
с поникнутой
головой, углубленный в свои думы.
Старичок доктор попросил прибывших удалиться, так как малейшее волнение гибельно для труднобольной. Он распорядился послать в больницу за сиделкой, как за новым лицом, не могущим возбудить в больной никаких воспоминаний. Шатов,
с опущенной долу
головой, последний вышел из комнаты своей умирающей невесты и, не простившись ни
с кем, уехал домой.
Это был невысокий, плотный мужчина
с сильно поседевшими когда-то черными волосами, которые обрамляли на
голове довольно густой бахромой громадную, почти во весь череп лысину, а над губами и на подбородке образовали усы и французскую бородку.
— Понял-с, понял-с, и золотая у вас голова-с! — улыбался во весь рот Николай Ильич.
«Надо
с ней покончить, а то доживешь до беды!» — стала мелькать мысль у него в
голове.
Он стал в тупик. Эта простая мысль не приходила ему в
голову. Он почувствовал, что у него из под ног ускользает почва. Задуманный план рушился. Он глядел на ее
с видом утопающего, которому не за что ухватиться. Она поняла его.
Маргарита Дмитриевна инстинктивно зажала ей ладонью рот и
с неестественной силой прижала ей
голову к подушке.
В этом она не сомневалась. Эта мысль пришла ей в
голову, когда она хотела начать свои показания следователю, она-то и остановила ее и княжна попросила отсрочку. Она должна видеться
с ним прежде, нежели рассказать все. Он даст ей совет, он, быть может, ее выручит.
Княжна Маргарита все еще сидела в своей застывшей позе,
с опущенною
головою, безжизненная и бесстрастная, скорее напоминая мраморную статую, чем живое существо. Маленькая тюремная мышка, набравшись храбрости вследствие наступившей тишины, вышла из своей норки и начала играть у ног Маргариты Дмитриевны.
Она снова поникла
головой, и слезы полились из ее глаз. Долгое время она плакала молча. Вдруг она
с неимоверною силою ударила себя в грудь и громко, навзрыд зарыдала. Она всеми силами старалась удержать свои слезы, но этого ей не удавалось: накипевшее горе рвалось наружу и не в ее силах было скрыть его. Но вот она до боли прикусила нижнюю губу и овладела таки собой.
С опущенной долу
головою, повязанною белым платком, в арестантском халате, медленно, в сопровождении двух солдат
с ружьями, вошла в залу и заняла свое место на скамье подсудимых княжна Маргарита Дмитриевна Шестова.
В женской камере, согласно русской пословице: «где две бабы — базар, где три — ярмарка», стоял положительный гул от визгливых голосов беседующих друг
с другом арестанток, перемешанный
с громким пестаньем ребят и криком последних. Типы арестанток тоже были все из обыденных, и лишь одна, лежащая в дальнем уголке камеры на нарах,
с сложенным арестантским халатом под
головой, невольно привлекала к себе внимание.
Лицо его было так страшно, что столпившиеся было снова, арестантки в ужасе перед ним расступились. Фельдшер стоял
с поникнутой
головой. Ему, видимо, было жаль умершую.
Пораженная княгиня испуганно начала озираться, и тут только заметила присутствие дочерей, переводивших свои вопросительные взгляды
с матери на Александрину, стоявшую
с гордо поднятой
головой. Зоя Александровна опустила
голову.
Гостиная была пуста. Александрита остановилась у той самой двери, в которую полторы недели тому назад вошла вместе
с князем Виктором. При одном воспоминании об этом вея кровь бросилась ей в
голову и на глазах выступили злобные слезы. Она сбросила их энергичным движением век и устремила полный непримиримой ненависти взгляд на портьеру, закрывавшую дверь в комнате княгини. Прошло около получка. Наконец портьера зашевелилась, поднялась, и в гостиной, шурша шелковым платьем, появилась Зоя Александровна.
«Ты пока безоружна;
с сильными не борись!» — мелькнуло у нее в
голове.
На самом дела она вспомнила, что дальняя родственница княгини Гариной — наша старая знакомая, баронесса Ольга Петровна Фальк — во время своих ежегодных приездов в Петербург всегда была
с ней очень ласкова, называла не иначе как «светлой
головой» и «красавицей», а потому Александрина решила ехать в Т., рассчитывая, что баронесса не откажет ей в устройстве ее судьбы или же оставит у себя.
Митрофан Сакердонович был плотный, широкоплечий мужчина лет сорока пяти,
с умным, плутоватым лицом, опушенным русою бородою, такого же цвета волосами на
голове, обстриженными по-русски, в скобку; одевался он в длиннополый купеческий сюртук, носил цветные жилеты
с рубашкой на выпуск, и немилосердно наваксенные сапоги бураками.
Она опустила книгу на колени и повернула к нему
голову. В этом движении было столько неподдельного достоинства, что выражение насмешки быстро исчезло
с его лица и он почтительно проговорил...
Николай Леопольдович очнулся в бывшем кабинете Александра Павловича на той самой отоманке, на которой умер старый князь. На его
голове лежали холодные компрессы. Кругом суетилась сбежавшаяся прислуга. Помутившимся, полубессознательным взглядом обвел он окружающую его обстановку и вдруг стремительно вскочил
с дивана. Он припомнил все: и прошлое, и настоящее. Схватившись за
голову, еще мокрую от упавшего при его быстром движении компресса, он зашагал по кабинету. Прислуга в недоумении столпилась в дверях.
Александра Яковлевна встала. Он простился
с ней и
с опущенной
головой вышел из будуара.
Она вспомнила часы любви, проведенные
с ним, и кровь бросилась ей в
голову.
Несмотря на усвоенный молодым Гариным от своего друга и руководителя взгляд на женщин, образ соблазненной им девушки, подруги детских игр, из-за слабости характера оставленной им на произвол судьбы, окутанной даже для него полнейшей неизвестностью, словом — образ Александры Яковлевны нередко мелькал в его воображении и часто заставлял его среди разгара холостой пирушки, при звуках опереточных мотивов, под веселый говор продажных парижанок, поникать красивой
головой, чтобы скрыть позорные,
с точки зрения окружающих, светлые и чистые, невольно набегавшие на глаза слезы, — слезы угрызения совести.
Несмотря на утомление после прошлой ночи, проведенной в дороге, Виктор не мог заснуть целую ночь: мысли, одна другой несообразнее, лезли ему в
голову; лишь под утро он задремал, но поминутно просыпался от тяжелых грез: то он видел себя убитым рукою мстительной Александрины, то ее — убитую им и плавающую в крови.
С тяжелой
головой,
с разбитыми нервами встал он
с постели около полудня.
Князь снова остановился. Шестов почти умоляющим взглядом окинул княгиню Зою и свою жену, но в холодном, злобном выражении их глаз прочел полную солидарность их
с князем Василием, прочел бесповоротный себе приговор и беспомощно поник
головою. Испуганный процедурой ареста, допросов и заключения, и обрадованный освобождением, боясь возобновления все этой истории, что, он сознавал, было во власти освободившего его тестя, князь Владимир совершенно растерялся.
Владимир поднял
голову и увидал перед собой скромно, но изящно одетую миниатюрную барыньку,
с миловидным, немного подкрашенным личиком фарфоровой куколки, обрамленным волосами пепельного цвета.
В этом звании при ней состоял имевший в Петербурге ортопедическое и бандажное заведение Владимир Васильевич Охотников, подвижный, худощавый блондин,
с коротко обстриженной
головой и козлиной бородкой, в черепаховых очках.
Виктор глубоко вздохнул и почти набожно поцеловал портрет. Бережно запер он его снова в стол, тряхнул
головой, как бы желая прогнать печальные мысли, и на самом деле почти успокоился, смело,
с каким-то озлоблением отчаяния стал глядеть в свое непроглядное будущее.
Совершенно случайно намеченный Зоей Александровной план был выполнен со стороны Софи блистательно. Сергей Николаевич явился как-то после завтрака, au bon courage. Княгиня оставила их
с Софи в гостиной. Последняя хотя и не умело, но стала
с ним кокетничать. Путилов разнежился, стал целовать ее руки, взял за талию. Софи склонила ему
голову на плечо. В дверях появилась княгиня Зоя. Сергей Николаевич быстро отскочил от княжны.
Это был высокий, полный, атлетически сложенный блондин,
с редкими волосами на
голове, но за то густыми, длинными усами.
Гиршфельд закрыл лицо руками и горько заплакал, заплакал чуть ли не в первый раз в жизни. Слезы облегчили его. Он тряхнул
головой, успокоился и, казалось, примирился
с совершившимся фактом. Спрятав письмо и заметку в бумажник, он почти спокойно принялся за чтение остальной корреспонденции. Окончив это занятие, он позвонил и приказал лакею приготовить чемодан к курьерскому поезду Николаевской железной дороги, отвезти его на вокзал и купить билет. На другой день утром он уже был в Москве.
Своей своеобразной торопливой походкой, соединенной
с постоянным передергиванием плеч, что происходило от тяжелых вериг, которые он постоянно носил на теле, вошел он в комнату, где его ожидала княгиня
с дочерьми. Положив, вместо благословения, на
голову каждой из них крестообразно свои руки о. Иоанн справился о больном. Княгиня провела его в спальню. Князь был в забытьи.
Определить его года по оплывшему от беспробудного пьянства лицу,
с потерявшими всякое человеческое выражение чертами и мутным, бесмысленным взглядом изжелто-серых глаз было затруднительно, и лишь появившаяся в редких определенного цвета волосах на
голове и бороде седина и громадная лысина указывали, что он прожил, по крайней мере, четыре десятка лет.
Егор Егорович Деметр казался перед ними франтом и барином — это был тип завсегдатая бильярдной Доминика, — высокого роста,
с нахальной физиономией,
с приподнятыми вверх рыжими, щетинистыми усами,
с жидкой растительностью на
голове и начавшим уже сильно краснеть носом. На вид ему было лет за тридцать. Одет он был в сильно потертую пиджачную пару,
с георгиевской ленточкой в петличке.
Надежда Петровна даже обрадовалась. Николай Леопольдович уехал. Когда она передала Егору Егоровичу, вернувшемуся
с ее мужем домой, о визите Гиршфельда и его предложении, тот покачал
головой.