Неточные совпадения
Достав рекомендательное
письмо к одному из московских светил, он без труда, недели в две,
был зачислен к нему в помощники.
— Не лучше ли
было бы вам сначала поступить на службу здесь, в Москве, или в Петербурге, наконец, в провинции, там быстрее ход. Я бы мог вам дать рекомендательные
письма. У меня
есть в министерстве юстиции и в разных судебных учреждениях знакомые — люди влиятельные…
— Извините меня, ваше сиятельство, что я осмелился явиться к вам не
будучи представленным, без рекомендательного
письма, но счастливый случай привел меня сегодня к г. Вознесенскому, и я узнал от него после вашего отъезда, что вы нуждаетесь в учителе для вашего сына…
Князь, исполняя желание своего любимца, придумал несколько таких, якобы неотложных поручений, в числе которых
было отвезти
письмо брату, а племяннице несколько снятых недавно приглашенным фотографом видов с усадьбы и окружающих ее живописных мест.
Быть может это происходило оттого, что она сама не располагала большими деньгами, глядя из рук мужа, но только ему приходилось прибегать к вымышленным рассказам о бедственном положении его семьи, о старых студенческих, его беспокоящих, долгах, о чем будто бы ему сообщают и напоминают в получаемых им из Москвы
письмах, и только тогда княгиня, желая его утешить, раскошеливалась, но при этом, — он это заметил, — на ее лицо всегда набегала какая-то тень.
— Брат Александр пишет, что в половине сентября приедет в город недели на две. Из
письма Марго видно тоже, что она приедет к этому времени. Тебе тут тоже
есть от нее записочка.
Жених и невеста вышли из кабинета. В этот же вечер
было решено до времени не объявлять о помолвке, а написать дяде и сестре в Шестово. Княжна Лида принялась писать
письма. Князь со своей стороны написал брату.
Письма были отправлены с тем же нарочным, который
был прислан в город князем Александром Павловичем заказать номер в гостинице «Гранд-Отель» и уведомить князя Дмитрия о визите к нему Николая Леопольдовича Гиршфельда.
Адрес
был написан рукою Шатова. Сердце Маргариты Дмитриевны сжалось. Она распечатала
письмо и прочла следующее...
Некоторые из них
были оригинальны. На иных
письмах князь писал: «стоило тратить почтовую марку».
Резолюция на этом
письме, написанная рукою князя,
была следующая...
— Если бы это
письмо найдено
было при всех, то хотя оно юридически не обязательно, но сто тысяч, во избежание пересудов и неприятных толков, пришлось бы выдать.
В показании княжны Маргариты не
было ничего существенного. Княжна Лида представила судебному следователю сохраненное ею
письмо покойного дяди к ее покойному отцу, привезенное Гиршфельдом.
«Я напишу ему, что я предпринимаю путешествие по России, прошу его еще год остаться за границей и, желая испытать его и мои чувства, требую, чтобы он в течении года не писал ко мне и не ждал моих
писем. Так
будет лучше. Год много времени. Не видя меня и не переписываясь со мной,
быть может, и позабудет меня».
Много раз рвала она начатые
письма, прежде нежели осталась довольна написанным. Когда она запечатала
письмо и надписала адрес,
было уже совсем светло. Она потушила свечу и легла.
Не успела она заснуть, как ее разбудила горничная… Княжна приказала ей отправить
письмо на почту и стала одеваться. Голова ее страшно
была тяжела. В виски стучало. Она почувствовала себя лучше, лишь усевшись в экипаж.
Единственное удовольствие — получать весточки от безумно любимой им девушки и в
письмах к ней отводить душу, которое он позволял себе среди усиленных научных трудов,
было у него отнято.
Вдруг Антон Михайлович вздрогнул: ему живо припомнился самый страшный день в его жизни. Это
было месяца через четыре после получения
письма княжны. Он только что вернулся с лекции, как к нему явился незнакомый ему молодой человек.
Он привез ему
письмо от одного из знакомых Шатову профессоров медицинского факультета и книгу, завернутую в газетную бумагу. Профессор рекомендовал ему г. Зингирева (такова
была фамилия гостя) и поручал вниманию Антона Михайловича свой недавно вышедший из печати труд по какому-то медицинскому вопросу. Гость вскоре откланялся.
Княгиня писала, что с удовольствием возьмет к себе рекомендуемую Ольгой Петровной особу, что
будет обращаться с ней соответственно ее несчастному положению (баронесса не утерпела и, в общих чертах, не называя, конечно, фамилий, рассказала в
письме Шестовой роман детства и юности Александрины), и что хотя она относительно довольна своей камеристкой Лизой и прогнать ее не имела бы ни духу, ни причивы, но, к счастью, Марго недовольна своей горничной, а потому Лиза переходит к ней.
Таким образом поступление Александры Яковлевны в камеристки к княгине Зинаиде Павловне Шестовой
было решено, и она, распростившись с Ольгой Петровной и рассыпавшись перед ней в благодарностях, укатила из Т. в Москву с рекомендательным
письмом баронессы.
Николай Леопольдович Гиршфельд
был хорошо знаком с обоими и когда Гаринова выразила ему желание серьезно заняться своим музыкальным образованием, то он на другой день прислал ей
письмо, с которым она и отправилась к Эдельштейну.
Одно мне больно, как женщине, актерик тут у меня
был Валетов, по театру, может знаете, а настоящая-то его фамилия Птицын — из грязи вытащила, служил он, кроме театра, так по службе за него хлопотала, дозволение играть на сцене выхлопотала, жалованье ему хорошее положила — обыгрался с хорошими артистами и стал ничего себе — так и он туда же к петербурскому, да в газетах еще коллективные
письма против меня подписывал.
— Князь Сергий, — так называла она старичка-сановника, — убедил меня принять и выслушать вас, хотя и не в моих правилах принимать незнакомых; для деловых же разговоров у меня
есть главноуправляющий моими имениями, но как из полученного мною вашего
письма, так и из слов князя Сергия, я к удивлению моему узнала, что дело касается будто бы славы моего рода, моей фамильной чести…
—
Письму я не поверила, — после некоторой паузы снова начала она, — князю Сергию, передавшему мне чужие слова — тоже, потому что я единственная представительница на земле рода графов Завадских, у нас с покойным мужем, единственным сыном своих родителей, детей не
было, следовательно поддержка славы рода и фамильной чести всецело лежит на мне, а я лично не сомневаюсь, что я их ревниво охраняю и опасности для них до конца моей жизни не вижу.
Он не спросил только ничего о той фразе
письма, которым Николай Леопольдович извещал его о намерении перенести свою адвокатскую деятельность в Петербург, а эта фраза
была следующая: «одной из причин, побуждающих меня принять это решение, да пожалуй и главной, служить весьма и весьма шаткое положение ваших дел».
На ясный горизонт такого светлого будущего не преминули набежать вскоре грозные тучи. Через несколько времени после благополучного окончания «шестовского» дела, в числе полученных из Москвы
писем Николай Леопольдович увидал изящный конверт, на котором
был написан его адрес знакомой ему рукой Александры Яковлевны.
Гиршфельд закрыл лицо руками и горько заплакал, заплакал чуть ли не в первый раз в жизни. Слезы облегчили его. Он тряхнул головой, успокоился и, казалось, примирился с совершившимся фактом. Спрятав
письмо и заметку в бумажник, он почти спокойно принялся за чтение остальной корреспонденции. Окончив это занятие, он позвонил и приказал лакею приготовить чемодан к курьерскому поезду Николаевской железной дороги, отвезти его на вокзал и купить билет. На другой день утром он уже
был в Москве.
По возвращении в гостиницу, Николая Леопольдовича ожидал новый сюрприз. Не успел он войти в номер, как служащий в коридоре лакей подал ему
письмо, на конверте которого
был бланк редакции «петуховской газеты». Гиршфельд разорвал конверт и прочел
письмо следующего содержания, написанное тоже на редакционном бланке.
«
Будь что
будет?» — махнул рукой Николай Леопольдович, но решил, впрочем, чтобы не раздражать Петухова, ни одним словом не упоминать о его бестактной выходке с
письмом.
Первым шагом Николая Леопольдовича, по совету Арефьева и Неведомого, которых он пригласил сотрудниками по ведению этого миллионного дела,
было написать
письмо Антонине Луганской, жившей постоянно в Берлине.
При
письме была приложена копия с определения петербургской духовной консистории.
Оказалось, что в сношениях с Деметром
был Дмитрий Вячеславович, давно уже недовольный Гиршфельдом; он расспросил у Николая Леопольдовича, когда тот приехал в Москву, о местопребывании Луганского, уведомил
письмом Егора Егоровича, который вместе с Надеждой Петровной, узнав из того же
письма, что не нынче завтра должны получить деньги из банка, поехали за ним и случайно встретились в г. В-не.
Князь Владимир отправился к Николаю Леопольдовичу, но не
был им принят. Надо заметить, что Шестов, промотав пять тысяч, обратился к Гиршфельду с
письмом, прося ссудить ему десять тысяч рублей до разыскания его опекуна, но получил категорический отказ.
Взбешенный этим, князь написал тогда же Николаю Леопольдовичу второе, уже дерзкое
письмо, в котором объявил, что окончательно разрывает с ним всякое знакомство и постарается упечь его в Сибирь, где таким, как он, самое подходящее место. Этим разрывом Шестова с Николаем Леопольдовичем воспользовался барон Розен и продиктовал князю донос на Гиршфельда, который и
был послан прокурору. Барон выдал за это своему опекаемому не в зачет сто рублей, конечно из опекунских сумм.
В этот же день, когда застает его наш рассказ,
была суббота и он вечером собирался ехать на последнюю в этом сезоне рыбную ловлю. Предстоящая охота радовала его, как страстного рыболова. Ему, по обыкновению, подали в кабинет стакан чаю, кипу полученных газет и
письмо из Петербурга.
Прошение министру
было написано, подписано Василием Васильевичем и передано Милашевичу, который взялся завтра же отправить его по почте заказным
письмом, а расписку почтамта передать Луганскому, которому и назначил свидание в низке трактира Могорина на Невском. Луганский получил от Николая Леопольдовича двадцатипятирублевку и удалился. Вскоре после него стал прощаться и Антон Максимович.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим
письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных
письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Он оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой то грустной, то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят //
Письмо: князь N покорно просит // Его на вечер. «Боже! к ней!.. // О,
буду,
буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним? в каком он странном сне! // Что шевельнулось в глубине // Души холодной и ленивой? // Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит //
Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас
была // Так равнодушна, так смела?
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна в тишине лесов // Одна с опасной книгой бродит, // Она в ней ищет и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает и, себе присвоя // Чужой восторг, чужую грусть, // В забвенье шепчет наизусть //
Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни
был он, // Уж верно
был не Грандисон.