Неточные совпадения
«Жениться!» — мелькнуло в голове Ликолая Леопольдовича, но он тотчас же отбросил эту
мысль. Не то, чтобы он не хотел продавать себя. Ничуть. Он продал бы себя даже по фунтам, если бы это
было возможно. Он боялся продешевить себя.
Мысли эти
были довольно тревожны.
Она также
была, видимо, не в своей тарелке. Грустила ли она также об отъезде Николая Леопольдовича, или же ее тревожила
мысль — привезет, или не привезет он из города обещанный им дорогой подарок — неизвестно.
Антон Михайлович Шатов
был тот самый «идеальный друг» княжны Маргариты Дмитриевны Шестовой,
мысль о котором, подобно голосу совести, возникла в уме княжны перед роковой для нее беседой с Гиршфельдом в «старом парке».
«Она боялась помешать мне и себе работать, сделаться полезными человечеству. Она испугалась
мысли, чтобы время восторгов взаимной любви не стало для нас второй Капуей. Она принесла,
быть может, свое личное чувство, возможность своего личного счастья на алтарь общего дела».
— Не беспокойся, — заметила она ему, — я уже успела внушить ей
мысль о глубоком годичном трауре и о том, что свадьба ранее этого срока
была бы оскорблением памяти покойных отца и дяди, а год — много времени.
Встревоженного успокоили данной на чай рублевкой. В таких отношениях находился Николай Леопольдович к лучшей части своих товарищей. Впрочем, эта лучшая часть
была незначительна, остальные преклонялись перед ним и, в особенности, перед его патроном, и
были далеки от
мысли шутить с ним шутки.
Чтобы
быть справедливыми, надо заметить, что
мысль о том, что подобное открытие может убить ее младшую сестру, не приходила в голову княжне Маргарите.
Быть может, она и не решилась бы на такую страшную игру, или же со стороны Николая Леопольдовича потребовалось бы более усилий склонить ее на такое преступление.
Гости разъехались. Уже
было поздно. Она прошла в свою комнату, разделась, легла в постель, но заснуть не могла. Неотвязная
мысль не покидала ее головки…
Карнеев положительно растерялся. Слово «люблю», хотя и сказанное в наивном детском смысле, сразу перевернуло все его
мысли. Кровь бросилась к нему в голову. Он
был на волосок от признания, но опомнился и сдержался.
Причиной такой продолжительной своей болезни он
был сам. Едва он начал приходить в сознание, как настойчивыми
мыслями о прошлом ухудшал свое положение. Он приказал перевесить портрет княжны Лиды из кабинета в свою спальню и по целым дням лежал, вперив в него свои воспаленные глаза. К вечеру происходил пароксизм и начинался бред.
Он не допускал и
мысли, чтобы что-нибудь на свете
было не покупное.
Входя в подъезд училища, у Николая Леопольдовича мелькнула
мысль о той разнице, которая
была в его настоящем визите и визите к тому же Вознесенскому четыре года тому назад. Тогда он шел за благодеянием, теперь он сам являлся благодетельствовать. Самодовольная улыбка мелькнула на его губах. Он небрежно кинул тому же швейцару училища...
— Чтобы не огорчать меня. Повторяю тебе, что я не хочу, чтобы у кого-нибудь из нас
была даже
мысль о деньгах, дела мои идут, слава Богу, хорошо, на мой век хватит, а тебя… тебя я не переживу.
Первый, после дела об отравлении князя Александра Павловича,
был, по настоянию прокурорского надзора, переведен в городской участок. Главным мотивом для этого перевода
было иметь его всегда перед глазами. Сергей Павлович сперва
был очень этим недоволен, не имея более возможности устраивать себе летом воздушные канцелярии, но потом успокоился на
мысли, что за то каждый вечер он может перекинуться в картишки в Коннозаводском собрании, что и исполнял неукоснительно.
«Нет, не может
быть!» — отогнал он от себя эту
мысль.
В этом она не сомневалась. Эта
мысль пришла ей в голову, когда она хотела начать свои показания следователю, она-то и остановила ее и княжна попросила отсрочку. Она должна видеться с ним прежде, нежели рассказать все. Он даст ей совет, он,
быть может, ее выручит.
В городе нашлось даже много сторонников пущенной под сурдинкой Николаем Леопольдовичем
мысли, что княжна отравила свою тетку с согласия последней, потому что они и в Москве так мотали вверенные княгине, как опекунше, деньги сына, что он, Гиршфельд, принужден
был отказаться от чести
быть их поверенным. Не желая попасть на скамью подсудимых за растрату, княгиня упросила княжну дать ей яду. Как ни нелепо
было это предположение, но неудовлетворенное любопытство многих обывателей начало допускать и его.
— А не хочется мне, бабушка, умирать еще, — сверкнула больная воспаленными глазами, — уж кажется, куда жизнь не красна, а впереди еще хуже страшная, неизвестная каторга, а все жить хочется, надежда все еще в сердце ютится и
мысль,
мысль, сама знаю нелепая: авось лучше
будет, из головы не выходит…
Ее самолюбие в течение нескольких лет
было слишком сильно уязвлено мелкими уколами, чтобы изменение ее положения причинило ей жгучую боль, которая побудила бы ее решиться на открытый протест, но оно внушило ей
мысль бороться против своих уничижителей подпольными средствами.
— Посмотрим, что
будет… — порой произносила она вслух. — О, если это так, то он в моих руках! — доканчивала она течение своих
мыслей.
Он как-то весь съежился, его охватывала нервная дрожь при одной
мысли, что близок тот день, когда он
будет обязан выносить,
быть может, несколько часов ее присутствие, смотреть ей в глаза, и лгать под презрительным, уничтожающим взглядом страшных глаз.
Под ее разжигающе-вызывающими взглядами проснулась его животная натура. Желание обладать ею, и как можно скорее,
было единственною его
мыслью. Он даже подвинулся на край кресла и перегнулся к ней через стол.
— Она должна
быть моей! — страстно прошептал ьн, поднимая голову, но вдруг остановился, как бы испугавшись этой
мысли…
Внимательно, как уже мы сказали, следя за известиями о деле об отравлении княгини Шестовой ее племянницей, Николай Ильич, преследовал одну
мысль, найти в нем хотя бы малейший намек на участие Гиршфельда и, опираясь на знание его отношений к подсудимой, сорвать с последнего денежный куш и начать на него издание собственной газеты, что
было уже несколько лет заветною мечтою Петухова.
«Что если бы, — блеснула у него
мысль, — он послушался тогда княжны Маргариты, явился бы с повинной и
был теперь на каторге со все-таки любимой и любящей девушкой?»
У Николая Егоровича явилась
мысль, поддержанная Моисеем Соломоновичем и другими, отпраздновать день заключения контракта с новой артисткой роскошным ужином в одной из обеденных зал ресторана «Эрмитаж». Он тотчас послал заказывать его, и после спектакля на него
были приглашены, кроме Александры Яковлевны, все премьеры в премьерши. Сама директриса приняла в нем благосклонное участие.
Он взглянул на часы:
было без десяти минут пять. Страдавший и так за последнее время отсутствием аппетита, Николай Леопольдович в этот день почти совсем не дотронулся до обеда.
Мысль о таинственной посетительнице не давала ему покоя.
И теперь, надеясь, что имеет в руках неисчерпаемый источник дохода, она поделилась этой
мыслью с мужем не потому, что считала свои интересы общими с его, а лишь потому, что он
был ей нужен для исполнения ее плана.
«Неужели это она? Актриса и содержанка… Не может
быть!» — гнал он от себя эту
мысль.
— Не
будьте жестоки: я далек от этой
мысли: я предлагаю вам руку и сердце, я предлагаю вам мое имя, несмотря на ваше настоящее положение, в котором, впрочем, виною опять только я один…
Путилов, в самом деле, часто бывал у Гариных и по целым часам беседовал по душе с Софи, которая ему нравилась как терпеливая слушательница, высказывавшая по простоте своей души часто, сама не замечая того, весьма дельные
мысли. Сергей Николаевич чувствовал к ней слабость говоруна — он
был им, несмотря на свою серьезность. Никакого другого чувства он не испытывал к этой доброй, но некрасивой девушке.
Он с тревогой глядел на нее; видимо
было, что он хотел что-то спросить у нее и не решался. Она угадала его
мысли.
— Так
было надо. Слушайте дальше! Ее сиятельство, считая меня своим единомышленником, пустилась со мной в откровенности и созналась, что она сама давно задалась этою
мыслью, что прошение уже почти готово, но что она не знает только подробностей ваших дел и ее затрудняет выбор опекуна. Я, конечно, согласился прийти к ней на помощь и в том, и в другом случае — обещался прислать ей выписку о ваших делах и рекомендовал опекуна. Кого, как вы думаете?
С сестрами князь Виктор встретился тоже чрезвычайно холодно. Его думы и
мысли были на самом деле далеко от родительского дома — они вертелись постоянно, как белка в колесе, около «божественной» Александры Яковлевны.
Среднего роста, худощавый, юркий и подвижный, с коротко обстриженными волосами и бородкой, с быстрыми, умными, бегающими глазами, говоривший хриплым фальцетом — это
был делец в полном смысле слова, положивший уже давно в основу своего нравственного мировоззрения уложение о наказаниях с предвзятою и настойчивою
мыслью о полной возможности спокойно обходить статьи этого кодекса.
— Уж как я рада, как я рада, Николай Леопольдович, что мой-то
пить меньше стал, и все больше дома, а то я страсть боялась. Теперь, когда дело наше в ход пошло, ведь он с пьяну за рюмку водки готов продать его, векселей надавать, а теперь векселя-то его чай денег стоят, — высказала Надежда Петровна Гиршфельду свои задушевные
мысли при одном из его посещений Луганского.
Василий Васильевич приходил в восторг от одной
мысли, что он может
быть чем-нибудь полезен своему благодетелю.
— Никогда! У меня не
было даже такой
мысли! Я прошу вашей руки, я прошу вас
быть моей женой!
Винтер
был тоже из современных оборотистых дельцов, высокий блондин, с тщательно расчесанною бородой, с пенсне на носу, без умолку болтливый и беззастенчивый, он являл собою совершеннейший тип «прелюбодея
мысли» и «софиста девятнадцатого века».
Князь Владимир, как мы знаем,
был не только не умен, а прямо «недалек» и совершенно непрактичен. Непрактичностью же отличалась и Агнесса Михайловна, привыкшая жить сперва за спиной матери, потом мужа, а затем князя. Отказывать себе в чем-либо, пока в кармане звучала хотя какая-нибудь возможность, она не могла. Кроме того, они оба, повторяю, не верили до самого конца в свое разорение. В этой
мысли их поддерживали окружающие.
Николай Леопольдович окинул ее с головы до ног. Помятая шляпка, легкая драповая тальма, несмотря на стоявшие морозы, стоптанные калоши красноречиво подтверждали сказанное ею. Тиршфельд смягчился. Надо, впрочем, заметить, что главной причиной этого «смягчения»
была мелькнувшая в его голове
мысль, что князь Шестов, находящийся теперь в черном теле, может
быть ему полезен, как для более быстрого прекращения им же и его опекуном затеянного против него дела, так и как свидетель по делу Луганского.
«Как же теперь отказала? Ни с того, ни с сего! Может в самом деле разлюбила, увлекшись Князевым? Не может
быть! — гнал он от себя эту
мысль. — Она бы вчера сказала мне об этом! Зачем же она согласилась принять мою мать?»
Мысль о возможности ареста, хотя он и гнал ее от себя, гвоздем сидела в его голове. Он поэтому-то принимал меры и оставил в доме только пять тысяч на расходы. С приближением дня явки к следователю возбужденное состояние Гиршфельда дошло до maximum'a. Ему стыдно
было сознаться даже себе: он трусил. Еврейская кровь сказывалась.
О возможном неудачном исходе дела никто и не помышлял, хотя
мысль о прекращении его судебного палатою, в чем почти ручался Арефьев,
была оставлена по той весьма простой причине, что обвинительный акт
был уже ею утвержден и выдан подсудимым.
Николай Леопольдович похудел, как-то осунулся, даже поседел немного, словом изменился физически, нравственно же, видимо,
был бодр. Он
был почти весел.
Было ли это в силу того, что он уже свыкся с своим положением, привык к
мысли об ожидающей его перемене жизни, надеялся ли, как его окружающие, или же
был уверен, что с деньгами он не пропадет, даже превратившись коловратностью судьбы в архангельского мещанина. Вероятнее всего, что его укрепляла последняя
мысль.