Неточные совпадения
Он увеличил
при этом
свое наследственное состояние двумя выгодными женитьбами и был миллионером.
Совершенная блондинка, с золотисто-льняным цветом роскошных волос, с миниатюрной, но изящной фигуркой, прелестным личиком прозрачной белизны и нежным румянцем, с ангельским, каким-то не от мира сего выражением, она была бесконечно доброй девушкой, обожающей
своего старого отца и довольной
своим положением, находясь за последние годы безотлучно
при нем, так как он уже несколько лет не сходил с кресла на колесах, и ведя все домашнее хозяйство.
— Добро пожаловать! — раздался старческий голос князя, вставшего со стула, на котором он сидел у ломберного стола, следя за игрой четырех посторонних лиц, поднявших
при словах князя от карт
свои головы, мельком взглянувших на вошедшего и снова углубившихся в игру.
Ломберный стол стоял в глубине террасы влево; вправо, ближе к балюстраде, было несколько железных садовых столов, стульев и кресел. На одном из них сидела с книжкою в руках и княжна Маргарита, положившая
при появлении Гиршфельда книжку на колени и устремившая на него в упор взгляд
своих больших глаз.
Окончив обед, князь повел его в
свой кабинет, взял фуражку, затем спустился с ним вниз, зашел к нему посмотреть как он устроился, и дать ему возможность взять шляпу. Заметив неприбранную на полу веревку, распушил находившегося тут Петра,
при чем ударил его для вразумления арапником.
Она бедна, жениться на ней,
при его настоящем положении, было бы безумием, но обладать ею, сделать ее
своею помощницею,
своею союзницею… Княгиня, думал он далее, уже начала следить за ним ревнивыми глазами, она мешает ему, надо вразумить ее, с ней он справится, он заставит ее смотреть на все его глазами! Она влюблена и не захочет потерять его; но когда удастся ему на досуге переговорить с ней?
Отец, бросивший ее, как ей казалось, на произвол судьбы и няньчащяйся с этой «глупой Лидкой», дядя, неудовлетворяющийся мелкими уколами и оскорблениями ее,
при жизни, а наносящий ей страшное оскорбление после
своей смерти насмешкой в духовном завещании — не стоили пощады с ее стороны.
— Во-вторых, кто нам поручится, что князь не передаст этого завещания
при жизни на хранение в верные руки —
своему брату, например, твоему отцу…
Князь
при последних словах
своими добрыми глазами посмотрел на Антона Михайловича, занятого разговором в полголоса с княжной Лидой.
— Да так! С одним моим знакомым был случай не в пример необыкновеннее вашего. Жил это он в
своем имении Харьковской губернии, сад у него был
при доме большой, а за садом болото. Вот он раз утречком взял ружье, собаку крикнул — Нормой звали — и отправился через сад на болото. Собака вперед убежала и на болоте уже стойку сделала, а он только что к нему подходить стал, как вдруг из дому лакей бежит.
— Я его не читая, но князь Дмитрий Павлович, прочитав его, сказал
при мне
своей дочери, что ее дядя собирается подольше погостить у них в половине будущего сентября, значит он писал, между прочим, и об этом.
При входе в его спальню лицо озарилось радостной улыбкой и он приветливо протянул
своему другу исхудалую руку. Монашеский костюм Карнеева не произвел, видимо, на него ни малейшего впечатления — он как бы ожидал этого.
Разговор шел о здоровье Шатова, о перенесенной им болезни. Ни тот, ни другой не коснулись ни единым словом столь недавнего, страшного для них обоих, прошлого. Только
при прощании больной крепко, на сколько хватило силы, пожимая правой рукой руку
своего друга, левой указал ему на висевший над постелью портрет.
Через три недели первая часть плана, составленного Гиршфельдом и княжной, осуществилась. Маргарита Дмитриевна уехала в Т. Она сообщила об этом
своем намерении княгине
при Николае Леопольдовиче.
При появлении каждой посторонней ливреи, бравый швейцар вставал со
своего кресла, произносил лаконичное: «не принимают», и с достоинством брал из рук возвратившегося к нему лакея визитную карточку.
В Петербурге у нее еще было некоторое знакомство, она могла рассчитывать получить хоть место камеристки, и исподволь выглядывать человека, могущего доставить ей такое положение (в непременной встрече с таким человеком она не сомневалась, зная цену
своей наружности и решившись не быть особенно разборчивой в средствах),
при котором мщенье семейству Гариных — отныне единственная цель ее жизни — не останется только искренним, сердечным, сильным желанием, а перейдет в дело и доставит ее затоптанному в грязь самолюбию полное торжество.
— Нашли же
при княгине какие-нибудь вещи, бумаги? — задала она вопрос баронессе, когда та окончила
свой обстоятельный рассказ.
Переночевав в губернаторском доме, Александрина на другой день рано утром уехала обратно в Шестово. Уезжая, она знала, что унесла из номера, отравив
свою тетку, княжна Маргарита. Первым делом Александры Яковлевны, по приезде в имение, было занять будуар и спальню покойной княгини, поместив в соседней комнате состоявшую
при ней горничную, из молодых шестовских крестьянок. Затем, согласно просьбе Гиршфельда, она стала терпеливо ожидать его приезда.
Он умышленно припоминал случаи из уголовной практики русских и иностранных судов, случаи чистосердечного сознания на суде не сознавшихся на предварительном следствии обвиняемых, факты превращения свидетелей в обвиняемых
при обращении дел к доследованию — и, оставаясь наедине с самим собою, предавался дикому, злобному отчаянию, проклинал самого себя за
свою слабость, тряпичность, но играть ту роль перед собою, которую играл перед другими, был не в силах.
Такое участие приносило, кроме удовольствия видеть
свой кумир на сцене, и известную выгоду устроителям, так как билеты на спектакли любителей, или как их прозвали «губителей», в описываемое время,
при существовании монополий казенных театров, считались бесплатными и должны были продаваться под сурдинку, среди знакомых, причем всучивались имевшим неосторожность познакомиться хотя мимоходом с «любителем», что называется, наступая на горло, Гаринова же обыкновенно распродавала их массу, много отдавала даром, платя из
своего кармана и, кроме того, никогда не отказывала в деньгах для устройства спектакля.
— Такая фраза неуместна
при коммерческом предприятии; тут нужно думать о
своей собственной шкуре, — язвительно заметил Писателев.
После первого акта начались бесчисленные цветочные подношения, но
при поднятии занавеса во втором акте, присутствовавшая в театре публика была поражена тем, что первый ряд кресел, занятый известными московскими богачами, виверами, вдруг опустел, и в нем, на
своем кресле «владельца театра», одиноко восседал Моисей Соломонович Шмуль. Лицо его было красно и носило следы пережитого волнения. Вскоре публике стали известны причины подобного экстраординарного явления.
Флегонт Никитич повествовал о том, как, года за два до
своего отъезда из Сибири, он составлял на пароходе «Коссаговский», во время остановки его у Нарыма, акт о самоубийстве ехавшего на службу иркутского городового врача, Антона Михайловича Шатова, оставившего после себя записку, что он завещает все находившееся
при нем имущество и деньги тому полицейскому офицеру, который будет составлять акт о его самоубийстве, причем просить его похлопотать, чтобы его похоронили рядом с той арестанткой, которая только что умерла на барже.
Несмотря на усвоенный молодым Гариным от
своего друга и руководителя взгляд на женщин, образ соблазненной им девушки, подруги детских игр, из-за слабости характера оставленной им на произвол судьбы, окутанной даже для него полнейшей неизвестностью, словом — образ Александры Яковлевны нередко мелькал в его воображении и часто заставлял его среди разгара холостой пирушки,
при звуках опереточных мотивов, под веселый говор продажных парижанок, поникать красивой головой, чтобы скрыть позорные, с точки зрения окружающих, светлые и чистые, невольно набегавшие на глаза слезы, — слезы угрызения совести.
Князев буквально благоговел перед
своим благодетелем, хотя, по требованию Николая Леопольдовича,
при посторонних, держал себя совершенно независимо.
Сделать в этих планах графиню Варвару Павловну
своей невольной, но главной помощницей являлось для него необходимым, и он стал настойчиво и упорно добиваться свиданья с ней. Это, как мы знаем, было не легко. Но Гиршфельд был не из тех, у кого опускаются руки
при первом препятствии. Выдержкой и настойчивостью он мог похвастаться.
— Второй, Александр, — отвечала она, —
при посредстве двух жен породнился чуть не со всеми московскими лабазниками и, наконец, женился в третий раз на женщине, назвать которую ее настоящим именем я даже не решаюсь и которая вместе с ним сделалась жертвою
своей племянницы — дочери польской жидовки. Какое же отношение могу иметь я к этому новому, чуждому для меня, испозоренному по судам роду князей Шестовых.
Князь Владимир пришел в восторг
при получении им еще из Москвы известия о предстоящем переезде на постоянное жительство в Петербург его прежнего учителя, поверенного и друга Гиршфельда, он встретил его на вокзале, засыпал вопросами, а более всего рассказами о
своем житье-бытье в Петербурге, о
своем романе и о его героине.
При этой мысли Гиршфельд задрожал и снова бросил полный нежности взгляд на
своей несгораемый шкаф.
Решившись вести дело именно в этом смысле, и уверенный в успехе, Николай Леопольдович на другой же день заключил с Луганским у петербургского нотариуса Ивановича условие, по которому получал 30 % с ценности имений
при поступлении их в полную собственность и распоряжение Луганского, из каковой ценности должна быть вычтена сумма, имеющая, в случае надобности, быть выданной Антонине Луганской, если дело окончится миром. Луганский, со
своей стороны, выдал ему полную доверенность.
Он, впрочем, надеялся выйти из этого затруднительного положения
при посредстве того же Луганского, и даже проделать с ним и лакомым куском в виде его наследства то же, что и с князем Шестовым и его капиталами, но уж без риска потерять его, и потому решился пока тратить
свои деньги.
Василий Васильевич, с которым Гиршфельд обращался как с родным, почти молился на
своего поверенного, особенно после рассказов о его высокой честности, доброте и прочих выдающихся качествах, слышанных им от князя Шестова, с которым, Николай Леопольдович не замедлил познакомить
своего нового доверителя, и который даже
при первом свидании счелся с Василием Васильевичем отдаленным родством.
— Уж как я рада, как я рада, Николай Леопольдович, что мой-то пить меньше стал, и все больше дома, а то я страсть боялась. Теперь, когда дело наше в ход пошло, ведь он с пьяну за рюмку водки готов продать его, векселей надавать, а теперь векселя-то его чай денег стоят, — высказала Надежда Петровна Гиршфельду
свои задушевные мысли
при одном из его посещений Луганского.
Антонина Карловна насилу,
при помощи
своего адвоката, добилась возвращения ей настоящего вида на жительство и быстро уехала обратно в Берлин из оказавшейся для нее весьма не гостеприимной России.
Шестов с жаром пожал ее. Николай Леопольдович усадил его в кресло, сел сам и они принялись толковать. Результатом их разговора было то, что князь Владимир написал под диктовку Гиршфельда донос на
своего опекуна барона Розена, обвиняя его в растрате опекунских сумм и отказываясь от поданной им, по наущению того же барона, жалобы на Николая Леопольдовича. Последний вручил ему
при прощании двести рублей и обещал небольшую периодическую помощь.
Он припомнил тоже тюрьму, но не столичную образцовую, сухую, светлую, вентилированную, блестящую, свежей окраской, а мрачную, сырую, грязную, с переполненной миазмами атмосферой, с убогой обстановкой — провинциальную тюрьму — тюрьму в Т. Вот перед ним восстает образ княжны Маргариты Шестовой в арестантском платье, сперва с радости ной улыбкой любви
при входе его в камеру, а затем с непримиримо-злобным устремленным на него взглядом
своих страшных зеленых глаз.
При получении известия об аресте мужа с Стефанией Павловной сделалась истерика. Ее снесли в спальню, а за ней последовала и Агнесса Михайловна. Шестов было подошел к Арефьеву и стал выражать удивление по поводу случившегося и порицание действий следователя, но поставленный в тупик таким оборотом дела, и крайне взволнованный судьбой
своего патрона. Николай Николаевич резко оборвал его.
Упорное настойчивое уверение в неимении никаких средств, о чем он несколько раз повторял в
своих заявлениях и показаниях следователю, Гиршфельд считал лучшим доказательством
своей правоты
при обвинении в корыстном незаконном ведении им миллионных дел.
Ему был назначен защитником один из выдающихся петербургских присяжных поверенных. Николай Леопольдович
при первом же свиданьи с ним обещал, в случае
своего оправдания и признания действительными закладной и арендного договора на именья Луганского, уплатить ему десять тысяч рублей.