Неточные совпадения
В шестом часу утра следующего
дня карета с опущенными шторами отъехала от угла Софийки и Кузнецкого моста и проехав
последний, Лубянку, Мясницкую, площадь Красных ворот, повернула за угол налево и остановилась у подъезда Северной гостиницы.
Прошло несколько
дней. Истинный и верный путь, к достижению желанных целей, открытие которого было куплено княжной Маргаритой Дмитриевной такою дорогою ценою при
последнем свидании ее с Гиршфельдом в «старом парке», был пока известен ей лишь в общих чертах.
В перспективе, менее чем через две недели, была еще более долгая разлука. Сын уезжал в Москву. Пребывание Гиршфельда в усадьбе теряло свое raison d'être, и из
последних нескольких
дней вырвать целых два
дня — это ужасно!
Он привел ее в гостиную и усадил на то самое кресло, с которого так недавно, только третьего
дня, она убежала к отцу сообщить ему о первом ее шаге в новую полную жизнь, о решимости исполнить первый долг женщины — стать любящею женою, а теперь в соседней комнате этот ее отец и друг, благословивший ее на этот акт, отдавал
последний долг в своей оканчивающейся жизни.
Даже знакомство его разделялось на показное и келейное, и в числе представителей
последнего находился один известный московский репортер, Николай Ильич Петухов, вращавшийся среди московских редакций и купечества и служивший Николаю Леопольдовичу не только одним из проводников его славы, но и комиссионером его кабинета Справок и совещаний и конторы на торговой улице, доставлявшим ему иногда солидные купеческие
дела для его практики, как присяжного стряпчего.
Последний, отдав портрет, как бы на самом
деле успокоился, и выздоровление пошло более правильным путем.
— Я сохраню его на память об этом, сказали бы многие, несчастном, а для меня счастливейшем
дне моей жизни, когда я вполне узнала и оценила тебя… — сказала она, обнимая его в
последний раз.
Последний утром следующего
дня не заставил себя ждать.
— За
последнее время я заметил, — прости меня, моя ненаглядная, — я буду говорить правду, что эти
дела, эти денежные расчеты омрачают даже те светлые для меня, по крайней мере, минуты, когда мы бываем одни, что ты из-за них переменилась ко мне. Я боюсь, что они в конец погубят мое, я даже не смею сказать «наше», счастье.
Поезд Екатеринбурго-Тюменской железной дороги прибыл к конечному пункту своего движения — в Тюмень. Это было в
последних числах июля 188* года, в семь часов утра по местному времени.
День был воскресный.
Пароход и баржа шли без всяких приключений. Наступил восьмой
день плавания. Причалили к
последней перед Томском станции — Нарыму. Нарым — это маленький заштатный городишко Томской губернии. Он лежит в котловине, в полуверсте от берега реки Томи. С реки его трудно было бы и заметить, если бы колокольни двух церквей, да деревянная полицейская каланча не обличали его существования.
Если бы даже, чем черт не шутит? — его оправдали присяжные, то карьера его навсегда разрушена, и он выйдет из суда с вечным несмываемым клеймом позора, — думал он, и холодный пот выступал у него на лбу и висках; на
последних, за эти
дни, появились даже серебряные нити.
Но из того же обвинительного акта, а именно из приведенного в нем показания Гиршфельда, он помнил что
последний, по его собственным словам, был задержан
делами в Москве, и прибыл в Т. только с вечерним поездом, когда уже княжна созналась и была арестована.
Внимательно, как уже мы сказали, следя за известиями о
деле об отравлении княгини Шестовой ее племянницей, Николай Ильич, преследовал одну мысль, найти в нем хотя бы малейший намек на участие Гиршфельда и, опираясь на знание его отношений к подсудимой, сорвать с
последнего денежный куш и начать на него издание собственной газеты, что было уже несколько лет заветною мечтою Петухова.
Последний мгновенно побледнел. Он вспомнил, что какой-то мужик на самом
деле окликнул его два раза, когда он выходил из рощи после свидания с княжной Маргаритой.
Кроме того, Эдельштейн и Марин выбрали весьма неудачное время для ходатайства за свою протеже перед Анной Аркадьевной.
Последняя была занята в то время всецело
делом освобождения частных сцен от тяготевшей над ними монополии казенных театров и путем всевозможных и подчас даже невозможных ходатайств довела его до благополучного конца. Театр кружка Львенко явился первым в России свободным частным театром.
Он взглянул на часы: было без десяти минут пять. Страдавший и так за
последнее время отсутствием аппетита, Николай Леопольдович в этот
день почти совсем не дотронулся до обеда. Мысль о таинственной посетительнице не давала ему покоя.
— Уж не верите ли и вы той сплетне, что я живу на содержании у Гиршфельда? Так знайте же, что я на самом
деле богата, но это богатство куплено ценою моего ума, а не тела; в
последнем смысле — я не продаюсь…
Главною причиною растройства денежных
дел семейства князей Гариных, кроме стоящей баснословно-дорого придворно-светской жизни, был сам князь Василий, ведший большую игру в карты и на бирже, первую несчастливо, а
последнюю неумело, как неумело вел
дела и по имениям, которые ему приносили чуть не убыток, а для управляющих были золотыми днами.
Виктор Гарин, вернувшись из Москвы, был неузнаваем: он видимо не находил себе места в родном Петербурге и был в каком-то чаду. С отпуском и без отпуска ездил он то и
дело в Москву поклониться новому кумиру — Пальм-Швейцарской, терся в ее гостиных, в кругу ее многочисленных обожателей, видное место среди которых стал за
последнее время занимать актер Матвей Иванович Писателев. Его отличала «божественная». Злые языки шли даже далее в точном определении их отношений и этого отличия.
Несколько метких замечаний и громких фраз
последнего, брошенных в кратковременном разговоре, так понравились недалекому по уму отпрыску древнего рода князей Шестовых, что он, разгоряченный к тому же винными парами, начал умолять своего нового знакомца
разделить с ними компанию, на что тот, поломавшись для вида и изрек несколько высокопарных демократических сентенций, согласился.
Скажем несколько слов о друзьях и данниках семейства Боровиковых. За Зинаидой Михайловной
последнее время сильно приударял старый комиссионер и адвокат по бракоразводным
делам Антон Максимович Милашевич, бросивший, как утверждали, из-за нее на произвол судьбы жену с тремя взрослыми дочерьми, переехавший на отдельную квартиру, все свое свободное время проводивший у Боровиковых и несший в их дом все свои заработки, но это было, кажется, лишь платоническое поклонение со стороны сластолюбивого старичка.
Сошелся он, кроме того, с Корном — присяжным поверенным, вешалку у меня он держал, в компании теперь мою труппу держать, Корн
последние свои деньги в
дело отдал.
Юридически
последний мог бы, конечно, в неделю обставить
дело так, что иголочки не подточишь, но князь при уменьшении, выдач мог поднять скандал и произошла бы огласка, чего пуще огня боялся Николай Леопольдович.
— Если ваше
дело касается этого князя, — иронически подчеркнула она
последнее слово, то я… то мы можем кончить нашу беседу… А впрочем, я дала слово князю Сергию вас выслушать. Продолжайте, я слушаю…
Надо вам сказать, что старая графиня, узнав, что я ваш давнишний и постоянный поверенный и вероятно желая выведать от меня о положении ваших
дел, еще за
последнее время моей жизни в Москве добивалась всеми силами свиданья со мной, т. е. вы понимаете, что ее графское величие не позволяло ей приехать ко мне, а она хотела, чтобы я явился к ней.
— Мой совет все это
дело держать в тайне от Агнессы Михайловны, — говорил
последний князю. — Женщины вообще имеют смутное представление о
делах и не только смутное, но чаще всего превратное. Большие же суммы денег могут положительно отуманить их рассудок — они могут пойти на крайности. Она окружена роскошью и довольством, вы предупреждаете ее желания — но не переходите границ.
В редкие минуты полного сознания, особенно за
последнее время, он мирно беседовал с женою и с дочерью — княгиней Анной Шестовой и Софьей Путиловой, проводивших целые
дни вместе с матерью в спальне умирающего.
Его клевреты, из числа которых вышел князь Виктор Гарин, живший в доме матери, снова совершенно обеспеченный, и за
последнее время переменившийся совершенно, исправившийся во многом, кроме своей фатальной страсти к Александре Яковлеве, рыскали по стогнам столицы, как ищейки, разыскивая крупные
дела или точнее крупные гонорары.
Николай Леопольдович, внимательно выслушав сперва доклад Милашевича, а затем объяснения Луганского, рассмотрел документы и согласился взяться за ведение этого
дела на свой счет, с выдачею даже Луганскому небольшого аванса для приличной жизни. Таким образом, возникло наделавшее так недавно столько шуму в Петербурге
дело миллионера Луганского. Принимая его, Гиршфельд и не думал, что оно будет
последним и роковым в его адвокатской карьере.
Николай Леопольдович понял, что это
дело рук управляющего графини, Савицкого, мстившего ему за отказ в десяти тысячах рублях, о настоятельной надобности в которых Владислав Казимирович намекнул ему при
последнем их свидании в Москве с месяц тому назад.
В таком положении находились
дела князя Владимира Александровича Шестова, продолжавшего пьянствовать на даче в компании Князева, Неведомого и Луганского.
Дело последнего подвигалось медленно. В начале августа в Петербург приехала, давно ожидаемая Николаем Леопольдовичем, Антонина Карловна Луганская и остановилась в Европейской гостинице.
Гиршфельд подошел к бюро, отпер его, вынул объемистую папку бумаг в изящной синей обложке, на которой крупными буквами было напечатано: «
Дело присяжного поверенного Николая Леопольдовича Гиршфельда. По опеке князя Владимира Александровича Шестова».
Последняя строка была написана чернилами.
Дела после князя Василия оказались в большом беспорядке. Княгиня Зоя Александровна, потрясенная смертью мужа и появлением у его гроба Александрины, отправилась вместе с дочерью, княгиней Анной Шестовой, и внуком, сыном
последней, по предписанию докторов, лечиться за границу. Они уехали в самом конце зимы и располагали вернуться через год. Они звали с собой и сына, но он наотрез отказался и остался один в громадном княжеском доме.
Дело объяснилось лишь через три
дня. В Москву прибыли Луганский с женой, Деметр и Князев. Гиршфельд тотчас же потребовал от
последнего объяснения.
Дело о растрате денег Князевым, как опекуном князя Шестова, за смертью
последнего до вручения ему указа о сдаче
дел, было прекращено опекой.
Наступил, как мы видели, момент, когда им пришлось перебраться в «маленькие номера» и жить с детьми и необходимой при
последних прислугой на пятьдесят рублей в месяц, выдаваемых опекуном. Сомнения в возможности выигрыша
дела против Гиршфельда, особенно после полученного известия о смерти Князева, напали на Шестова и Зыкову.
Николай Леопольдович действительно выдал ей такую бумагу, обеспокоенный известиями, полученными им стороной из суда о положении его
дел. Эта было вскоре после примирения с князем. Он просил ее повлиять на
последнего в смысле дачи им благоприятных для него показаний, как по своему
делу, так и по
делу Луганского, и обещал ей за это, по благополучном окончании обоих
дел, выдать згу сумму. Об этой бумаге знал и князь.
— Не плачьте, — более мягко продолжал он, — если оба
дела кончатся благополучно, я выдам вам ваши десять тысяч. Я знаю, что вы дали ваше
последнее показание в мою пользу. Повторяю — выдам, но с условием, чтобы вы теперь уже не изменили мне до конца…
Лакей Василий, преданный Гиршфельду человек, привезенный им из Москвы, небрежно подал ему пальто. Он за
последнее время, зная отчасти положение
дел своего барина, не жаловал князя и даже называл его, конечно заочно, прохвостом.
Цангер был старинный приятель Николая Леопольдовича еще по Москве, где имел тоже банкирскую контору, промышлявшую, как и петербургская, продажею выигрышных билетов в рассрочку. Одно время он даже приглашал Гиршфельда вступить с ним в компанию по ловле в этой мутной воде жирных провинциальных раков, но
последний, занятый
делами, отклонил это предложение.
Николай Ильич Петухов проснулся в прекрасном расположении духа. Впрочем, за
последнее время такое расположение духа его почти не покидало.
Дела его шли блестяще.
В
день празднования
последней годовщины его издания сотрудники поднесли ему пирог, внутри которого была искусно скрытая массивная серебряная чернильница в виде русского колодца — вероятно намек на кладязь современной премудрости — с вычеканеными на постаменте именами и фамилиями подносителей.
В этот же
день, когда застает его наш рассказ, была суббота и он вечером собирался ехать на
последнюю в этом сезоне рыбную ловлю. Предстоящая охота радовала его, как страстного рыболова. Ему, по обыкновению, подали в кабинет стакан чаю, кипу полученных газет и письмо из Петербурга.