Неточные совпадения
Большинство такого рода молодых людей так и остается
до конца дней живота своего подающими надежды, некоторые из них вскоре обращаются в безнадежных. Но Николай Леопольдович был из молодых да ранний, и с первого взгляда на него можно было,
не будучи пророком, предсказать, что он
не пропадет и спокойно дойдет
до раз им намеченной цели… Цель эта, впрочем, вся исчерпывалась рефреном известных куплетов...
— Я видел много лишений, испытал почти нищету, прежде нежели дошел
до этой тихой пристани, заработанной усиленным трудом, — продолжал Константин Николаевич. — Мне всего сорок пять лет, а я почти седой, и на голове
не осталось волос, как говорится, даже на одну клочку.
Он дошел
до того, что
не мог равнодушно выносить этого спокойного, невозмутимого человека.
—
До сих пор ни в кого
не был… — подчеркнул он первую половину фразы.
Усадьба князей Шестовых лежала в одной из лучших местностей Т-ской губернии.
Не говоря уже о том, что в хозяйственном отношении именье это было золотое дно — черноземная почва славилась своим плодородием, а «шестовская» пшеница всегда дорого стоила на рынке, — самое местоположение усадьбы было
до нельзя живописно.
По приметам стариков, никто из ходивших туда
не доживал
до нового года.
— Отчего же
не перекинуться
до ужина, — согласились те.
— Вы мне
не нужны, — объявил он ему, когда тот зажег свечи на письменном столе, — можете идти,
до ужина я буду читать.
— В Т. дня на два. Я уж устрою.
До этого времени ты присмотрись к кабинету и к месту на столе, где стоит пузырек. Смотри, чтобы только никто
не заметил.
Она без ужаса
не могла представить себя без него. Холодный пот выступал у ней на лбу при одной мысли о возможности остаться снова одной. Она поняла, что безумно, страстно любит его. Она полюбила его прежде всего за смелость, с которой он взял ее. Эта любовь, в течение каких-нибудь двух недель со дня рокового свиданья в «старом парке», возросла
до самоотречения.
Ею
до сих пор он был чрезвичайно доволен. Он чувствовал, что она была вся в его руках, что она на самом деле отдалась ему беззаветно и бесповоротно, что она полюбила его со всею страстью молодого, нетронутого организма. Он глубоко верил только в такое плотское чувство и оно служило, по его мнению, верным залогом, что она
не будет в будущем перечить его планам и
не выдаст, если попадется.
В начале она даже позабыла о его существовании в вихре увлекшей ее страсти, а потом как-то инстинктивно
не хотела профанировать чистое чувство этого человека перед практическим
до цинизма спутником ее жизни.
Она
не ошибалась, чувствуя, что
до сих пор ее пленительный образ занимает воображение молодого идеалиста, что
до сих пор одно ее слово способно перевернуть весь склад его жизни.
— Что вы там ни говорите, барон, про своего Арапа, собака, нет слов, хорошая, но
до моего Артура ей далеко. На вид она у меня
не мудреная, по душе скажу, даже и порода
не чиста, но ума палата, да
не собачьего, сударь вы мой, а человеческого ума.
Не собака — золото; только
не говорит, а заговорит — профессор. Вы что это, господин ментор, в усы смеетесь, или
не верите? — обратился он к Гиршфельду.
— На, говорю, тебе полтину, сходи спроси: Кругликову, дескать, дозволено ли охотиться? А
до тех пор я выстрела
не сделаю.
Жених и невеста вышли из кабинета. В этот же вечер было решено
до времени
не объявлять о помолвке, а написать дяде и сестре в Шестово. Княжна Лида принялась писать письма. Князь со своей стороны написал брату. Письма были отправлены с тем же нарочным, который был прислан в город князем Александром Павловичем заказать номер в гостинице «Гранд-Отель» и уведомить князя Дмитрия о визите к нему Николая Леопольдовича Гиршфельда.
Шатов
не счел нужным скрывать ни от кого, что он состоит ее женихом, и многим даже передал обстановку их печального обручения, и то, что покойный князь, за день
до его смерти, уведомил своего брата письмом о предстоящей свадьбе и что Лидия Дмитриевна тоже написала об этом в письме дяде и сестре.
«Они, эти люди,
не доросшие
до понимания значения денег, будут счастливы и в скромной, нажитой трудом обстановке — своим мещанским счастьем».
— Какое мне дело
до ее выбора! — запальчиво произнесла она. — Но все-таки было бы лучше, если бы эта свадьба
не состоялась никогда.
— Отворять без надлежащей власти неудобно. Мы
не знаем, что встретим в кабинете. Что же касается
до помощи, то если это продолжается со вчерашнего, вечера, то какой-нибудь час
не составит разницы — становая квартира в пяти верстах… — отвечал Гиршфельд.
Подробно рассказал он о нанесенных ему покойным князем побоях, знаки которых
не прошли s
до сих пор, и о том, что под влиянием злобы и толков о появлении старого князя, говорил приписанные ему слова.
— Неужели, — спросил, между тем, редактор у Московского Демосфена, — все поверенные гражданских истцов будут говорить речи, ведь таким образом и процесс
не окончится
до вечности?
— Ну, это, батенька, — заметил ему поморщившись московский Демосфен, — относится к области московских сплетен, — я ими
не занимаюсь и им
не удивляюсь — они иногда доходят
до колосальности.
Наряду с нравственной пыткой, которую за последнее время переносил Шатов, пыткой, дошедшей
до своего апогея после описанной нами последней беседы с глазу на глаз с княжной Маргаритой Дмитриевной, другой близкий Антону Михайловичу человек также страдал и страданиям его также
не виделось исхода. Этот человек был Иван Павлович Карнеев.
— Неужели, — воскликнул он, — ты
до сих пор
не встретил женщины или девушки, которая бы отвлекла тебя хотя на время от твоей зачерствляющей сердце специальности!
Бывая более двух месяцев весьма часто у княжен, он успел оценить по достоинству светлую личность княжны Лидии Дмитриевны. Она оказалась даже неизмеримо выше восторженных описаний ее жениха. Он
до сих пор
не встречал ей подобных, и эта встреча оказалась для него роковой.
Она
не могла сказать, чтобы она заметила между ними что либо такое, что могло бы окончательно убедить ее в справедливости этого страшного вывода, но те мелкие подробности их отношений, которые теперь
не только
не ускользали от ее внимания, но даже восстали перед ней в более резких, выпуклых чертах, доводили ее почти
до полного уразумения горькой действительности.
Лидия Дмитриевна, между тем, доехала,
не чувствуя холода, несмотря на то, что на дворе стоял сильный мороз,
до дома, где помешалось реальное училище.
Дали знать княгине, только что вернувшейся из гостей, а та послала за Николаем Леопольдовичем, о каковом распоряжении уведомила через посланного княжну и Шатова, добавив от себя, что
до приезда Гиршфельда советует ничего
не предпринимать.
— Отец мой, — закончил он свою исповедь, —
до зрелого возраста я
не знал любви, мою юность я отдал труду наук.
Несколько докторов положительно
не знали, что делать. Они приказывали выносить портрет, но волнение больного при исполнении этого приказания еще более увеличивалось — он доходил
до бешенства.
Вращаясь и занимая почетное место среди высшего московского общества, спускаясь
до благоговеющего перед ней, по крайней мере по ее мнению, среднего, Зинаида Павловна поняла, что более открытые ее отношения к ее поверенному шокировали бы ее,
не увеличивая наслаждения, и оценила вполне данный в этом смысле Гиршфельдом еще в Т. совет.
— Несчастье! — горько улыбнулся он. — Хуже — позор! Позор для меня,
не предусмотревшего этот крах.
До последнего дня они шли на бирже на повышение и вдруг…
— Мы потеряли в акциях этого проклятого банка двести тысяч рублей. Я после разговора с тобой о деньгах, оставшихся после сестры, поместил их в эти бумаги, увлекшись их быстрым повышением на бирже. Они стояли твердо
до последнего дня, когда вдруг банк лопнул и ворох накануне ценных бумаг превратился в ничего нестоящую макулатуру. Я сначала этому
не верил, но сегодня получил точные справки.
— Ничуть, — начал он, отчеканивая каждое слово, — я потерял мои деньги, если ты
не хочешь принять первую мою редакцию: «наши». Твои деньги я могу возвратить тебе хоть завтра все
до копейки.
Николай Ильич нес все свои доходы в дом, отказывая себе, во всем, даже в приличном костюме. Доходы эти были
не из крупных, а потому Петухов
не брезговал заработать лишний рубль и на других,
до литературы отношения неимеющих, делах.
Уже две ночи провела Маргарита Дмитриевна в этой камере, но
до сих пор еще
не могла совершенно прийти в себя.
Я, как тебе небезызвестно,
не признаю той любви
до гроба, о которой пишут в романах, я люблю человека пропорционально сумме приносимых им мне пользы и наслаждения и готов платить ему тем же, но
не более.
— Так вот
до чего я дошла! — чуть слышно произнесла она, и губы ее искривились зловещей улыбкой. — Я, княжна Маргарита, была игрушкой этого бандита… Словно ничтожная тварь, я,
не задумываясь, шла от преступления к преступлению в угоду этому выродку из жидов!.. Где же были мой ум, моя воля?.. Как могла меня так отуманить страсть к этому каторжнику?.. Какой стыд, какой позор, какое унижение!..
Она снова поникла головой, и слезы полились из ее глаз. Долгое время она плакала молча. Вдруг она с неимоверною силою ударила себя в грудь и громко, навзрыд зарыдала. Она всеми силами старалась удержать свои слезы, но этого ей
не удавалось: накипевшее горе рвалось наружу и
не в ее силах было скрыть его. Но вот она
до боли прикусила нижнюю губу и овладела таки собой.
А я, княжна Шестова,
не унижусь
до сваливания своих преступлений на любовника-жида!..
Спасен
до тех пор, пока кара Господня
не сразит тебя по заслугам твоим без моего участия».
Он почувствовал, что после прочтения этой исповеди он полюбил уже
не ее падшую, преступную, а какую-то другую, возродившуюся, раскаявшуюся, прекрасную и несчастную.
До прочтения он хотел лишь увидать ее, проститься с ней, теперь он хотел быть около нее, всю жизнь,
до гроба. Антон Михайлович и теперь машинально, но бережно вынул из бокового кармана конверт и развернув рукопись, стал читать ее.
Антон Михайлович ясно помнит, что он дочитал
до конца эту корреспонденцию, но более он
не помнит ничего.
До большего додуматься
не могли.
Сама жизнь подчас является автором таких сложных драм,
до которых уму человеческому никогда и
не додуматься.
До второго часа дня чугунные золоченые ворота княжеского дома были отворены настежь, и лишь когда изящная карета английской работы с опущенным с обоих сторон шторами, запряженная парой серых в яблоках, кровных рысаков, въехала в замощенный гранитом двор, ворота медленно затворились. Это приехала старая княгиня Зоя Александровна от обедни, которую она слушала в соборе Смольного монастыря, где
не рисковала встретиться со своими, — как она называла лиц, принадлежащих к ее кругу.
Несмотря на протекшие десятки лет, при первом взгляде на эту величественную старуху, роста немного выше среднего и приличной,
не переходящей границ, полноты, с седыми буклями на висках и с правильными чертами
до сих пор еще свежего, лишь в мелких морщинках лица, со светлыми, добрыми, покровительственно ласкающими глазами, с повелительным складом красивых полных губ, всякий нашел бы в ней поразительное сходство с изображенной на портрете, сияющей молодостью и красотою, фрейлиной царствования Императора Николая.
— Да, невеста, более чем невеста — жена, хотя еще
не венчанная!.. И я хочу, чтобы с ней обращались, как с таковой
до тех пор, пока я, произведенный в офицеры,
не поведу ее торжественно к алтарю,
не искуплю этим свой грех перед нею,
не отблагодарю ее, посвятив ей всю мою жизнь за ее любовь и доверие ко мне.
Углы рта Александры Яковлевны снова дрогнули. Она хотела крикнуть, что ей
не нужно подачек из ее собственных денег, но
до боли закусила губу и смолчала.