Неточные совпадения
— До сих
пор ни
в кого не был… — подчеркнул он первую половину фразы.
Составив себе такое лестное о нем мнение, она вдруг услыхала от него высказанную им смело, беззастенчиво и откровенно мысль о настоящем жизненном идеале, мысль с недавних
пор появлявшуюся и у нее
в уме, но которую она гнала от себя, боялась не только высказать ее, но даже сознаться
в ней самой себе. Он же, этот недюжинный человек, высказывал ей прямо, открыто, как нечто вполне естественное, как свой всесторонне обдуманный жизненный принцип.
Хотелось ему также познакомиться с отцом и сестрой княжны Маргариты Дмитриевны. С последней
в особенности, так как она являлась наследницей двухсоттысячного капитала и, пока что, до сих
пор состояла ею.
Ею до сих
пор он был чрезвичайно доволен. Он чувствовал, что она была вся
в его руках, что она на самом деле отдалась ему беззаветно и бесповоротно, что она полюбила его со всею страстью молодого, нетронутого организма. Он глубоко верил только
в такое плотское чувство и оно служило, по его мнению, верным залогом, что она не будет
в будущем перечить его планам и не выдаст, если попадется.
Порой даже у него являлась мысль: не
в этой ли действительности следует искать ему столь желанной тихой пристани?
— Папа, тебе
пора спать, ты и так дурно себя весь день чувствовал… — сказала княжна Лида, взглянув на висевшие
в столовой часы, показывавшие одиннадцать — время,
в которое князь Дмитрий Павлович обыкновенно ложился спать.
В доме князя Дмитрия не ужинали никогда.
Последних не трудно был отличать от вторых, по громадным новым, с иголочки, портфелям, неизменно находящимся под мышкой, высоко поднятым головам и дельному, серьезному выражению
порой даже еще безусых лиц. Так и казалось, что эти юнцы, эти мальчики, только что сорвавшиеся со школьной скамьи, сразу заиграли
в больших. Так ходят, с инстинктивным сознанием самой природой данного им назначения, вылупившиеся птенцы орлов-стервятников и коршунов.
«А что если он за это время разлюбит меня?» — мелькало
порой в ее хорошенькой головке.
— Знаете ли вы, Иван Павлович, — вспыхнул Шатов, — даже дружба имеет свои границы, и кто их переходит, того следует
порой и останавливать. Я попросил бы вас не вмешиваться
в мои дела с моей объявленной и обрученной невестой и избавить меня от ваших нравоучений, которые мне, признаться, очень надоели.
—
Пора! — сказал он вслух, подошел к железному шкапу, отпер его и, вынув из него маленький пузырек синего стекла с завернутым тщательно замшей горлышком, положил его
в жилетный карман.
Уже две ночи провела Маргарита Дмитриевна
в этой камере, но до сих
пор еще не могла совершенно прийти
в себя.
С тобой до сих
пор в этом отношении мы были квиты!
Несмотря на протекшие десятки лет, при первом взгляде на эту величественную старуху, роста немного выше среднего и приличной, не переходящей границ, полноты, с седыми буклями на висках и с правильными чертами до сих
пор еще свежего, лишь
в мелких морщинках лица, со светлыми, добрыми, покровительственно ласкающими глазами, с повелительным складом красивых полных губ, всякий нашел бы
в ней поразительное сходство с изображенной на портрете, сияющей молодостью и красотою, фрейлиной царствования Императора Николая.
— Да, вашу горничную, — с горечью подчеркнул молодой князьэту фразу. — И только благодаря моей подлой скрытности, невеста моя до сих
пор занимала
в нашем доме такое неподходящее для нее положение.
— Да, невеста, более чем невеста — жена, хотя еще не венчанная!.. И я хочу, чтобы с ней обращались, как с таковой до тех
пор, пока я, произведенный
в офицеры, не поведу ее торжественно к алтарю, не искуплю этим свой грех перед нею, не отблагодарю ее, посвятив ей всю мою жизнь за ее любовь и доверие ко мне.
Оба князя после рассказа княгини об этом эпизоде, да и сама она, много смеялись над этой первой любовью Виктора, и трунили над ним,
порой высказывая даже негодование
в сердце мальчика за профанацию, как ему казалось, его святого, вечного чувства.
— Посмотрим, что будет… —
порой произносила она вслух. — О, если это так, то он
в моих руках! — доканчивала она течение своих мыслей.
Надо, впрочем, отдать справедливость директору, что несмотря на то, что он на первых же
порах отличил от других новую ученицу и стал явно и настойчиво за нею ухаживать, это не помешало ему убедиться
в ее музыкальной неподготовленности и маленьком голоске, и сдать ее
в класс драматического искусства, на руки Марина — своего безопасного соперника
в ферлакурстве, уверив Александру Яковлевну, что лишаясь ее как ученицы, он приносит жертву на алтарь искусства, так как у нее, по его мнению, разделенному с Мариным — авторитетом
в этом деле, — несомненные задатки драматической актрисы, и на его совести лежал бы грех лишения отечественной сцены ее лучшего будущего украшения.
Александра Яковлевна только что встала, и
в утреннем негляже казалась утопающей
в волнах тончайшего батиста и дорогих кружев, сквозь которые
в подобающих местах просвечивало ее выхоленное, атласное, розовое тельце. С тех
пор как мы покинули ее
в Шестово, она пополнела и посвежела, красивое личико приобрело выражение большей самоуверенности и даже игривого нахальства. Она сидела, грациозно откинувшись на спинку chaise-longue и капризно играла миниатюрными ножками, обутыми
в шитые золотом китайские туфельки.
Адвокату «по неволе» сразу повезло счастье, и кроме очутившегося у него
в руках крупного родственного процесса, доставившего ему громадный гонорар, дела его, вообще, на первых
порах пошли весьма ходко. Как артист
в душе, Яков Осипович собрал вокруг себя музыкальный кружок и делил свое время между письменным столом и роялем.
Дела шли плохо, капиталы княгини и княжны Шестовых таяли как воск
в плавильной печи; выручало еще до сих
пор бесконтрольное распоряжение имениями и капиталами князя Владимира Александровича Шестова, но и этому, как всему
в мире, предвиделся конец; и при этом еще ежеминутное ожидание появления новых и новых свидетелей прошедшего, концы которого далеко, как оказывалось, не канули
в воду.
— Отдать-то отдали, только уж перед самым отъездом. Новый окружной суд
в Томске присудил, а при прежних порядках канителили, да и до сих
пор бы все писали, а право на моей стороне было: умер он, как оказалось по вскрытию, не
в душевном помрачении, по публикациям наследников не явилось, ну,
в мою, значит пользу и порешили.
На первых же
порах его юнкерства, судьба и среда столкнула его с князем Шестовым, хотя они служили
в разных полках.
Князь Виктор стыдился этих
порывов, упорно скрывая их от своего друга, и последний видел
в нем только своего достойного ученика, благоговеющего пред учителем.
Слушая до сих
пор Владимира
в полоборота, она вдруг обернулась лицом к гостям и окинула князя Виктора долгим взглядом. Этот взгляд решил все: Виктор узнал Александрину. Он потупил глаза и едва удержался на ногах от необычайного волнения.
— Я сжалилась над вами и устроила это, быть может, последнее — это зависит от вас — свидание с вами. Я могла вчера еще сделать то, что вы уже нынче не могли бы надеть этого честного мундира, который вы клялись не надевать до тех
пор, пока я не буду, с согласия ваших родителей, объявлена вашей нареченной невестой. «Подлец», говорили вы тогда, «не должен позорить мундира». А между тем, князь, вы
в нем!..
— Я вчера публично, при вашем друге, имела полное право плюнуть вам
в глаза и рассказать ваше бесчестное, постыдное бегство от опозоренной вами девушки. Я пощадила вас и принесла жертву
в честь вашего, вами самими опозоренного, мундира. А почему я это сделала? Потому что я искренне любила вас, потому что не разумом, а сердцем я до сих
пор люблю вас…
— Этой-то надежды я вам и не дам. За будущее не ручаюсь: может быть это и будет так, смотря по вашему поведению относительно меня, а до тех
пор я для вас не Александрина, а Александра Яковлевна, а вы один из моих поклонников, как артистки, и то новичок, которого я до
поры до времени могу держать
в черном теле. Вот мои условия. Принимаете ли вы их? Если да, то поговорим о подробностях; если же нет — прощайте…
— Я мог, — сквозь зубы начал старый князь, холодно поздоровавшись, как и остальные члены семейного совета, с освобожденным узником, — спасти вас от тюрьмы, от заслуженного вами вполне наказания за глубоко возмущающее душу всякого верноподданного ваше преступление, но я бессилен возвратить вам то положение
в обществе, которое вы занимали до сих
пор, бессилен снять с вас то клеймо позора, которое наложено на вас, и — выскажу мое мнение — совершенно справедливо этим обществом.
Его жена, красивая брюнетка Анна Александровна, давно махнула рукой на влюбчивого мужа и всецело посвятила себя своей пятилетней дочке Лидочке, сетуя лишь
порой на недостаток
в средствах к жизни, виною чего справедливо считала траты мужа на «мазаную», как Анна Александровна окрестила Агнессу Михайловну, намекая на пристрастие последней к косметическим притираньям.
Другой, менее алчный, чем Николай Леопольдович, сохраненное им до сих
пор, за выдачею Петухову, Сироткиной и за постоянными громадными тратами на Пальм-Швейцарскую, состояние считал бы богатством и благословлял бы свою судьбу, но Гиршфельд воображал себя обобранным и разоренным, прикидывая
в уме, сколько бы было у его, если бы не явились
в его кассу непрошенные загребистые лапы.
Он когда-то служил
в военной службе, прокутил до нитки отцовское достояние, вышел
в отставку и с тех
пор не имел определенных занятий, питаясь перед встречей с Николаем Леопольдовичем писанием разного рода просьб темному люду, для чего и бродил около Иверских ворот и слонялся по коридору окружного суда, не брезгуя и прошением милостыни pour le panvre officier…
На их крики о помощи подоспели крестьяне деревни Потылихи, и двое из находившихся
в лодке: князь Гарин и Князев были спасены, третий же Сироткин, утонул и труп его до сих
пор не найден.
— Я решил, жалея князя и охраняя честь его рода от еще большого позора, передать все это вашему сиятельству, не зная, что ваше сиятельство,
в силу не бывших до сих
пор мне известными семейных отношений, не признаете его вашим родственников.
«Нам пишут из Т-а, — так гласила заметка, — что
в городе носятся упорные слухи, будто бы наделавшее несколько лет тому назад шуму дело по обвинению княжны Маргариты Шестовой
в отравлении своих дяди и тетки, за что она была присуждена к каторжным работам, но умерла на пути следования
в Сибирь — будет возбуждено вновь,
в силу открывшихся новых обстоятельств, хотя и не оправдывающих обвиненную, но обнаруживающих ее пособника и подстрекателя, до сих
пор гулявшего на свободе и безнаказанно пользовавшегося плодами совершенных преступлений.
— Потому что не люблю вас! Однако, мне
пора! Я еду
в театр и обещалась заехать за Гиршфельдами. Прощайте, князь! — кивнула она ему головой и медленно вышла из гостиной.
—
Пора! — прошептал он, поднял портьеру и вошел
в ее спальню.
Более продолжительно остановились его мысли на прошлом после отправления князя Александра Павловича. Жизнь
в Москве, среди комфорта, богатства и лихорадочной деятельности, свиданья с княжной Маргаритой, смерть сестры ее Лиды, наконец труп княгини, лежащий на столе
в номере гостиницы «Гранд-Отель»
в Т. Над всеми этими и даже другими более мелкими картинами этого периода его жизни довольно долго работала его память. Конвульсивные движения передергивали
порой его лицо.
Сам энергичный и деятельный директор училища мало изменился с тех
пор, как со смерти княжны Лидии Шестовой, поступления любившего беспредельно покойную инспектора его училища Ивана Павловича Карнеева послушником
в Донской монастырь и наконец отъезда Антона Михайловича Шатова
в Сибирь, порвал последние нити, связывавшие его с частью того кружка,
в котором вращался его бывший ученик и даже любимец, Гиршфельд.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих
пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно был он молчалив, // Как пламенно красноречив, //
В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а
порой // Блистал послушною слезой!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще
в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово //
В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня
пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, // Вы, равнодушные счастливцы, // Вы, школы Левшина птенцы, // Вы, деревенские Приамы, // И вы, чувствительные дамы, // Весна
в деревню вас зовет, //
Пора тепла, цветов, работ, //
Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. //
В поля, друзья! скорей, скорей, //
В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна!
пора любви! // Какое томное волненье //
В моей душе,
в моей крови! // С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем //
В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?