Княгиня писала, что с удовольствием возьмет к себе рекомендуемую Ольгой Петровной особу, что будет обращаться с ней соответственно ее несчастному положению (баронесса не утерпела и,
в общих чертах, не называя, конечно, фамилий, рассказала в письме Шестовой роман детства и юности Александрины), и что хотя она относительно довольна своей камеристкой Лизой и прогнать ее не имела бы ни духу, ни причивы, но, к счастью, Марго недовольна своей горничной, а потому Лиза переходит к ней.
Неточные совпадения
— Увы! При настоящем положении вещей я принужден был бы отказаться от этой высокой чести. Отказаться
в ваших и даже
в наших
общих интересах, если бы вы, понятно, пожелали, чтобы они были
общие, — невозмутимо продолжал он.
По окончании службы, архирей сказал над гробом покойного слово,
в котором, между прочим, выразил, что
общая скорбь над прахом доблестного вельможи непритворна уже потому, что составлена из отдельных личных скорбей всех знавших покойного, а знал его весь город.
Общий поминальный обед должен был состояться
в Шестове, после похорон князя Александра Павловича, назначенных на другой день.
Ей было это очень неприятно. Разделение
общего горя с близким человеком умеряет его тяжесть. Сознание, что другой близкий человек также несчастлив, составляет почему-то сладкое утешение
в несчастьи. Недаром говорит пословица; на людях и смерть красна.
На рыданье матери вбежали обе княжны, сидевшие
в соседней гостиной. Александрита машинально побежала
в будуар княгини и принесла одеколон и соли.
Общими усилиями три девушки стали приводить
в чувство Зою Александровну. Князь Виктор стоял поодаль у окна, и кусая губы, сдерживал невольно набегавшие на глаза слезы пережитого волнения. Княгиня очнулась и увидев наклонившуюся над ней Александру, продолжавшую примачивать ей виски одеколоном, вдруг выпрямилась.
Этим, влюбленный
в свою ученицу, хитрый старик убил, как говорится, двух зайцев: устранил ученицу, мешавшую
общему ходу учебного дела, с которой он не мог поступать с обычною ему строгостью, и доставил себе, кроме хорошо оплачиваемого частного урока, удовольствие приятных tete-a-tete'ов.
— На первое время я могу предложить вам триста рублей
в месяц.
В остальном вы должны будете подчиняться
общему для всех контракту. Приезжайте нынче вечером
в театр и мы его подпишем.
И теперь, надеясь, что имеет
в руках неисчерпаемый источник дохода, она поделилась этой мыслью с мужем не потому, что считала свои интересы
общими с его, а лишь потому, что он был ей нужен для исполнения ее плана.
Было ли это следствием холодности ее натуры вообще, или же семена развития их
общего с Александрой Яковлевной учителя, студента Беляева, попали на благородную почву, и княжна Анны стала чужой
в родной среде, относясь к ней с высокомерным презрением и им заменяя невозможный для нее,
в силу ее воспитания и положения, более явный протест?
Князь совсем растаял и развеселился, и напившись чаю, попросил позволение устроить «на радостях возобновления знакомства и для его крепости» загородный пикник, получил
общее согласие, приказал своему кучеру съездить за экипажами и повез всех
в Аркадию, где заказал роскошный ужин с шампанским и фруктами.
Каким-то резким диссонансом прозвучала эта еврейская фамилия под кровом жилища истой аристократки. Даже все собачонки встретили этот доклад визгливым, ожесточенным лаем, смешавшимся с возгласами унимавших их приживалок. С минуту
в комнате стоял
общий гомон.
По совещанию с своими домашними Луганский согласился, захватив документы, ехать вместе с Милашевичем к адвокату.
Общими усилиями привели
в возможный порядок его туалет, и торжествующий Антон Михайлович повез открытого им наследника миллионного состояния к своему патрону.
Минут через десять помощник пристава с лицом, выражавшим сознание исполненного, хотя и неприятного служебного долга, вышел из кабинета, сделал снова как и при входе,
общий поклон всем сидевшим
в столовой
в удалился, бряцая шпорами.
В столовой продолжало царить
общее молчание.
Константин Николаевич Вознесенский, не забывший, не смотря на то, что уже минуло более года, своего разговора с отцом Варсонофием по поводу ареста Николая Леопольдовича и наглядно вглядываясь пристально
в жизнь современного общества, все более и более убеждаясь
в правоте высказанного им тогда взгляда на
общую эпидемическую, если можно так выразиться, преступность, положив
в карман полученную им газету с сообщением об обвинении Гиршфельда, поехал
в Донской монастырь.
Татьяна вслушаться желает // В беседы,
в общий разговор; // Но всех в гостиной занимает // Такой бессвязный, пошлый вздор; // Всё в них так бледно, равнодушно; // Они клевещут даже скучно; // В бесплодной сухости речей, // Расспросов, сплетен и вестей // Не вспыхнет мысли в целы сутки, // Хоть невзначай, хоть наобум // Не улыбнется томный ум, // Не дрогнет сердце, хоть для шутки. // И даже глупости смешной // В тебе не встретишь, свет пустой.
Неточные совпадения
Тут был Проласов, заслуживший // Известность низостью души, // Во всех альбомах притупивший, // St.-Priest, твои карандаши; //
В дверях другой диктатор бальный // Стоял картинкою журнальной, // Румян, как вербный херувим, // Затянут, нем и недвижим, // И путешественник залётный, // Перекрахмаленный нахал, //
В гостях улыбку возбуждал // Своей осанкою заботной, // И молча обмененный взор // Ему был
общий приговор.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то
общими местами, с заметною скромностию, и разговор его
в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши
в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
«Ребята, вперед!» — кричит он, порываясь, не помышляя, что вредит уже обдуманному плану
общего приступа, что миллионы ружейных дул выставились
в амбразуры неприступных, уходящих за облака крепостных стен, что взлетит, как пух, на воздух его бессильный взвод и что уже свищет роковая пуля, готовясь захлопнуть его крикливую глотку.
Итак, одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося мне случайно. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых
в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания поступкам,
в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего
общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем.
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс
в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил он, — на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие,
общее мнение, насмешка, презрение… Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»