Неточные совпадения
— Мы так нигде не сможем разговаривать, как у меня. А нам с
тобою о многом еще нужно
поговорить. Я чувствую,
что у нас могут установиться великолепные товарищеские отношения.
Ты мне очень интересна.
— Хорошо было раньше в подполье. Хорошо бы теперь работать нелегально в Болгарии, Румынии или в Китае. Неохота
говорить об этом, но
что же делать? Глупо, когда живешь этими мыслями, дико, ведь и сама знаю,
что это называется авантюризмом… А
ты меня, правда, не мог бы устроить в Китай или, по крайней мере, в Болгарию?
—
Тебе совсем неинтересно меня слушать. Я решила не
говорить с
тобой о том,
что у меня на душе. Да и сама решила этим не интересоваться. Так дико — заниматься собственною личностью! Ведь правда?
— Верно. Глупо с моей стороны. — Он под скатертью положил руку на ее колено. — Ну,
говори, меня страшно интересует все,
чем ты живешь.
— Вот
ты вошел в мою жизнь, я сразу почувствовала,
что с
тобою вошел кусок «настоящего». Мне так легко
говорить с
тобою, Марк, при
тебе я невольно становлюсь требовательной к жизни, к людям и к себе. Кажется, вот-вот почищусь от прошлой жизни, отряхнусь — и снова стану строгой, горящей и нежной. Марк, понимаешь
ты меня? Ведь столько противоречий!
(Общий дневник. Почерк Лельки.) — Нинка!
Ты за последний месяц так изменилась,
что тебя не узнаешь. Белые, страдающие губы, глаза погасли. У
тебя всегда в них был оттенок стали, я его очень любила, — теперь его нету. Разговариваешь вяло. Мне
тебя так жалко, жалко! Хочется взять за голову, как младшую сестренку, кем-то обиженную, и
говорить нежные, ласковые слова, и защитить
тебя от кого-то.
Ну
что ж, Нинка! Помнишь, полгода назад
ты говорила одному человеку,
что надо срывать с людей маски? Теперь, по-видимому, представляется случай. Уж я его не упущу. Радостно чешутся руки.
Вот уже год, как я не видала
тебя, не отвечала на твои письма, целый год я старалась побороть себя, и поборола, правда. Когда я увижу
тебя, когда твои губы протянутся для поцелуев, опять в груди у меня начнет что-то трепетать, опять голова закружится, но все это будет происходить в глубине, а внешне я имею настолько сил,
что просто протяну
тебе руку, и мы будем
говорить о твоей жизни, о твоих переживаниях, но ни слова уже не скажем ни обо мне, ни о нашей «любви».
— Почему
тебе это так кажется? А я думала,
что мы сейчас очень хорошо и задушевно
поговорили с
тобой.
— Правильно! Я
тебе, друг, по совести скажу: инстинкт моей души
говорит мне,
что был бы из меня герой вроде Семена Буденного.
— Работа в нашей ячейке — ни к черту не годная.
Ты только речи
говоришь да резолюции проводишь, а все у нас идет самотеком. Ребята такие,
что мы только компрометируем ленинский комсомол. Членских взносов не платят по два, по три года, девчата только о шелковых чулках думают, губы себе мажут, ребята хулиганят. Кто самые первые хулиганы на все Богородское? Спирька Кочерыгин да Юрка Васин, — наши ребята. Надо таких всех пожестче брать в оборот. Не поддадутся — вон гнать.
— Вот видишь!
Что? Дивчина работать хочет, а у нас все так хорошо,
что и припустить ее не к
чему! — Он ласково взглянул на Лельку. —
Ты не из вуза к нам в работницы поступила? Не про
тебя мне Баська Броннер
говорила?
—
Что «буде»? Я правильно
говорю, я никого не боюсь, самому Калинину это самое скажу. Или вот такой параграф: в субботу и воскресенье спиртные напитки продавать запрещено. Это в кого они наметились, понял
ты? В рабочего же человека! Торговец там или интеллигент, — он и в будни может купить. А мы с
тобою в будни на какие капиталы купим? Вот зато нам сейчас с
тобою выпить захотелось, иди к Богобоязненному, целкаш лишний на бутылочку накинь.
— Я не знала,
что ты комсомолец, уже после узнала. Пришла с
тобою поговорить по-товарищески, по-комсомольски.
Что же это
ты, Царапкин, делаешь?
— Я пришла с
тобою говорить как с товарищем-революционером о твоем ошибочном поведении сегодня в цехе. А теперь вижу,
что говорить нам с
тобою не о
чем. С
тобою нужно бороться как с классовым врагом.
— Обвинение мы
тебе прочли, а
ты выкручивайся. Только
говори всю правду, потому
что ты не должен терять своего авторитета перед публикой… Так вот и расскажи нам, красота моя, как это случилось,
что ты товарища своего избил, — за какие дела, за какую обиду?.. Только одну еще минуту подожди. Вот
что скажи мне: раньше судился когда?
— Продолжать нечего, я все сказал. Только повторю то,
что сейчас
говорила Лелька Ратникова.
Ты, Юрка, как видно, хороший парень, а хороших дел стыдишься, не понимаешь до сих пор той истины,
что прогульщик, все равно
что и рвач, — не товарищ нам, а классовый враг, и с ним нужна — беспощадность!
—
Ты помолчи, я еще много буду
говорить о политике… Так могло быть при старом капитале, который мы обворовывали, а того больше — он нас обворовывал. А теперь какой у нас строй? Вот
ты говоришь,
что в политике смыслишь, — скажи.
— Правильно
ты все это
говорил, а слушать
тебя было как-то… огорчительно. На
тебя, я примечаю, какие-то особенные нужны слова, контрольные. Наши слова
ты все и сам знаешь. — Он вздохнул. — Плохо, парень, то,
что слова-то наши
ты знаешь, а вот пролетарских чувств наших не знаешь, даром,
что сам пролетарий… Ну, товарищи, кто желает высказаться?
— Я напротив этого не спорю. А все эксплоатация еще больше прежнего. Тогда попы
говорили: «Работай, надрывайся,
тебе за это будет царствие небесное!» Ну, а в царствие-то это мало кто уж верил. А сейчас ораторы
говорят: «Работай, надрывайся, будет
тебе за это социализм». А
что мне с твоего социализму? Я надорвусь, — много мне будет радости,
что внуки мои его дождутся?
— Ну
что? Не так я
говорил? Откуда мы машины возьмем, — ткацкие там, прядильные и разные другие? Весь век из-за границы будем выписывать? Вот почему весь центр внимания должен уделиться на чугун, на сталь, на машины. Научимся машины делать, тогда будет
тебе и сатинет на рубашку, и драп на пальто. Ну, спасибо вам. Пойдем, ребята… А то, может, с нами чайку попьете, товарищ Ратникова?
—
Чего уходишь? Думаешь, при
тебе побоимся
говорить?
— Вы забываетесь! Не знаете, с кем
говорите! Я — рабочий, понимаете вы это? А
ты мне смеешь
говорить,
что я ничего не делаю! Интеллигенция паршивая!
— Скажи, товарищ Броннер. Тут на заводе работал одно время в закройной передов твой родной брат Арон Броннер. Он со своими родителями-торговцами не порвал, как
ты, жил на их иждивении.
Ты его рекомендовала в комсомол. И сама же
ты мне тогда
говорила,
что этот твой брат — пятно на твоей революционной совести,
что он — совершенно чуждый элемент.
Ты его помимо биржи устроила на завод, пыталась протащить в комсомол, — и все это только с тою целью, чтоб ему попасть в вуз.
— Будешь ли
ты отрицать,
что говорила мне это?
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с
тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая,
говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и
ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? //
Что мне сулит судьба моя?»
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду,
говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое,
что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак
тебя не выдаст».
— Управитель так и оторопел,
говорит: «
Что вам угодно?» — «А!
говорят, так вот
ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
— „
Что ж
ты врешь?“ —
говорит капитан-исправник с прибавкою кое-какого крепкого словца.