Неточные совпадения
Теперь, восстанавливая все в памяти,
я думаю, что эта потребность превращать работу в какое-то радостно-жертвенное мученичество лежала глубоко в маминой натуре, — там же, откуда родилось ее желание поступить в монастырь. Когда кончались трудные периоды ведения детского сада или хозяйничания в имении, перед мамой все-таки постоянно вставала, — на вид как будто сама собой, совсем против волн мамы, — какая-нибудь работа, бравшая все ее силы. Папа как-то сказал...
Кажется, самое раннее из моих воспоминаний, — вкусовое. Пью с блюдечка чай с молоком, — несладкий и невкусный:
я нарочно не размешал сахара. Потом наливаю из кружки остатки с пол блюдечка, — густые и сладкие. Ярко помню острое, по всему телу расходящееся наслаждение от сладкого. «Царь, наверное, всегда пьет
такой чай!» И
я думаю: какой счастливец царь!
Потом стал
думать о другом. Подошел к дому, вошел в железную, выкрашенную в белое будку нашего крыльца, позвонил. Почему это
такая радость в душе? Что
такое случилось? Как будто именины… И разочарованно вспомнил: никаких денег нет, старик
мне ничего не дал, не будет ни оловянных армий, ни шоколадных окопов…
— Ах, Витя! Почему… ты
так думаешь? Конечно, и
я хочу.
Но всякому, читавшему повести в журнале «Семья и школа», хорошо известно, что выдающимся людям приходилось в молодости упорно бороться с родителями за право отдаться своему призванию, часто им даже приходилось покидать родительский кров и голодать. И
я шел на это. Помню: решив окончательно объясниться с папой,
я в гимназии, на большой перемене, с грустью ел рыжий треугольный пирог с малиновым вареньем и
думал:
я ем
такой вкусный пирог в последний раз.
Весь вечер
я с сосущей болью
думал о нем и мечтал:
так вознесусь, что и он, наконец, взглянет на
меня с почтением.
Я вполне был убежден, — папа читает со
мною потому, что и ему самому все это было ужасно интересно. А теперь
я думаю: сколько своего времени он отдавал
мне, — и как незаметно,
так что
я даже не мог к нему чувствовать за это благодарности!
Очень от этих постов приходилось тяжко, и,
думаю, много они принесли нам вреда, особенно тем из братьев и сестер, которые были не
так крепки, как
я.
Никогда
я ничего впоследствии не писал в состоянии
такого поэтического волнения и почти экстаза. И
я в то время искреннейшим образом
думал, что это было — мое вдохновение.
Долго
я думал и решил, — когда
меня генерал спросит об условиях, начну
так...
Под старость у
меня у самого постепенно появилась нелюбовь к мясу и даже больше: вообще неохота к вкусной, разнообразной пище и особенное отвращение к тяжелой праздничной сытости. Если бы
я был верующим человеком,
я был бы убежден, что это
я начинаю
думать о душе, о боге, об отходе от мира. Но теперь скажу: ничего
такого нет. Просто потребность в какой-то телесной гармоничности.
—
Подумай, Виця, как тут нужно быть осторожным, как нужно бережно и благоговейно подходить к вере маленьких твоих сестер и братьев. Вспомни, что сказал Христос: «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в
меня тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его в глубине морской». А ты
так неосторожно начинаешь даже в их присутствии спорить на самые щекотливые религиозные темы.
Мне шестьдесят лет. Как бы
я, семнадцатилетний, удивился, если бы увидел себя теперешнего, шестидесятилетнего: что
такое? И не
думает оглядываться с тоскою назад, не льет слез о «невозвратной юности», — а приветственно простирает руки навстречу «холодному призраку» и говорит: «Какая неожиданная радость!»
Разъезжались. Было три часа ночи.
Я нашим сказал, что пойду пешком, и они уехали. А
я пошел бродить по улицам. Пустынны тульские улицы ночью, на них часто раздевают одиноких пешеходов. Но ни о чем
я этом не
думал.
Такое счастье было в душе, что казалось, лопнет душа, не выдержит; шатало
меня, как пьяного. Небо было в сплошных облаках, за ними скрывался месяц, и прозрачный белый свет без теней был кругом и снег. И грудь глубоко вдыхала легко-морозный февральский воздух.
— Сашка!
Я давно уже тебя люблю, только стеснялся сказать. Вижу, идешь ты по коридору, даже не смотришь на
меня… Господи! —
думаю. — За что? Уж
я ли к нему… Друг мой дорогой! И с удивлением слушал самого себя. Говорят, — что у трезвого на уме, то у пьяного на языке; неужели
я, правда,
так люблю этого длинного дурака? Как же
я этого раньше сам не замечал? А в душе все время было торжествование и радость от того, что
мне сказал Шлепянов.
Я никогда об этом не
думал, Дон-Кихота понимал по Тургеневу, но тут как-то сразу душа восстала против
такого сопоставления.
„Только-то? —
думала она. — И это все, из-за чего
я томилась и страдала
так долго? И этого-то достигнуть было для
меня высочайшею целью?“
—
Я этого не
думаю. Конечно, с уверенностью трудно еще сказать, тем более, что до сих пор все ваши рассказы взяты из одной сферы — детской жизни. Но, основываясь на этих рассказах,
я все-таки
думаю, что вы ошибаетесь.
— «Завелись, — говорят, — доктора у нас,
так и холера пошла».
Я говорю: «Вы
подумайте в своей башке, дайте развитие, — за что? Ведь у нас сколько народу выздоравливает; иной уж в гроб глядит, и то мы его отходим. Разве мы что делали, разве с нами какой вышел конфуз?» В комнату неслышно вошел высокий парень в пиджаке и красной рубашке, в новых, блестящих сапогах. Он остановился у порога и медленно оглядел Степана.
Я побледнел.
Тут много субъективного, — может быть, оно было и не
так, но у
меня в душе отложилось
такое впечатление: Михайловскому хотелось
думать, что перед ним — очередная полоса безвременья, равнодушные к общественной борьбе люди, которых заклеймит история и борьбу с которыми она поставит ему в славу.
Бывает, от многих встреч с человеком особенно ярко запоминается одна какая-нибудь. Анненский, когда о нем
подумаешь, всегда вспоминается
мне при
таких обстоятельствах.
— Ах, а вы сами издаете свои вещи? — разочарованно спросил он. — Тогда, конечно, нечего и разговаривать. — И в его тоне слышалось: «А
я думал, что ты
такой же дурак, как и остальные».
—
Так вот
я и
думаю: если могло случиться одно
такое чудо, то почему не смогло бы оно повториться?
Неточные совпадения
Так думал молодой повеса, // Летя в пыли на почтовых, // Всевышней волею Зевеса // Наследник всех своих родных. — // Друзья Людмилы и Руслана! // С героем моего романа // Без предисловий, сей же час // Позвольте познакомить вас: // Онегин, добрый мой приятель, // Родился на брегах Невы, // Где, может быть, родились вы // Или блистали, мой читатель; // Там некогда гулял и
я: // Но вреден север для
меня.
Я слышу, кто-то подъехал, да
думаю себе, кто бы мог
так рано.
— Вообще о генералах, ваше превосходительство, в общности… то есть, говоря собственно, об отечественных генералах, — сказал Чичиков, а сам
подумал: «Чтой-то
я за вздор
такой несу!»
— Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков и совершенно не мог понять, как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь, этого
я бы никак не
подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно не
такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.
— Да если вам свободно,
так поедем со
мной, — сказал Чичиков и
подумал про себя, глядя на Платонова: «А это было бы хорошо: тогда бы можно издержки пополам, а подчинку коляски отнести вовсе на его счет».