Неточные совпадения
Отец мой
был поляк и католик. По семейным преданиям, его отец, Игнатий Михайлович,
был очень богатый человек, участвовал в польском восстании 1830–1831 годов, имение его
было конфисковано, и он вскоре умер в бедности. Отца моего
взял к себе на воспитание его дядя, Викентий Михайлович, тульский помещик, штабс-капитан русской службы в отставке, православный. В университете отец сильно нуждался; когда кончил врачом, пришлось думать о куске хлеба и уехать из Москвы. Однажды он мне сказал...
— А что
будет, — вдруг я
возьму и не прощу тебя?
Сей транспарант принадлежит
И сам не убежит;
Кто
возьмет его без спросу,
Тот останется без носу;
А кто
возьмет его с спросом,
Тот
будет с пузом.
Я
взял из гимназической библиотеки роман Густава Омара «Морской разбойник». Кто-то из товарищей или еще кто-то
взял у меня книгу почитать и не возвратил. А кто
взял, я забыл. Всех опросил, — никто не брал. Как
быть? Придется заплатить за книгу рубль — полтора. Это приводило меня в отчаяние: отдать придется все, что у меня
есть, останешься без копейки. А деньги так иногда бывают нужны!
— Бабушка мне сказала: он большой, а ты его маленьким поленом убить хотел. Побольше нужно
было взять!
Мы с товарищем Фомичевым ушли подальше в большую аллею, чтоб нас нельзя
было увидеть из окон дома. Я вынул из кармана коробочку папирос, — сегодня купил: «Дюбек крепкий. Лимонные».
Взяли по папироске, закурили, Фомичев привычно затягивался и пускал дым через нос. У меня кружилась голова, слегка тошнило, я то и дело сплевывал. Фомичев посмеивался...
И решил: пойду завтра утром к обедне к Петру и Павлу. Вдруг
будут и Конопацкие! Мало
было надежды, — но вдруг! Тогда уж, чего бы это мне ни стоило,
возьму себя за шиворот, прямо после службы подойду к ним и поздороваюсь.
Луговину уже скосили и убрали. Покос шел в лесу. Погода
была чудесная, нужно
было спешить. Мама
взяла человек восемь поденных косцов; косили и мы с Герасимом, Петром и лесником Денисом. К полднику (часов в пять вечера) приехала на шарабане мама, осмотрела работы и уехала. Мне сказала, чтобы я вечером, когда кончатся работы, привез удой.
Мы поехали. Я
взял с собою двустволку, зарядил ее картечью.
Были мягкие, мирные сумерки, озаренные нежно-золотым отблеском зари на облаках заката; сумерки совсем незаметно переходили в темноту. Приехали. Лесник Денис подивился нашей храбрости. Сначала отказался идти с нами на скотный, но успокоился, когда увидел мою двустволку. Уставили в телегу бидоны с молоком, обложили их свеженакошенною травою. Денис и скотница поспешно ушли. И вдруг мы увидели, что кругом темно и жутко. Поехали.
Софье Аполлонов не понадобился ее Гейне, она
взяла его у меня. Люба говорила, что у нее
есть «Buch der Lieder» на немецком языке. Я попросил у нее книжку на лето, — очень мне нравился Гейне, и хотелось из него переводить. Люба немножко почему-то растерялась, сконфузилась принесла мне книжку. Одно стихотворение («Mir traumt', iсh bin der liebe Gott») [«Мне снится, что я бог» (нем.)]
было тщательно замазано чернилами, — очевидно, материнскою рукою. А на заглавном листе рукою Любы
было написано...
Все впереди
было просто и обычно: наряжаться, выезжать, танцевать, кокетничать под настороженными взглядами родителей: «Ну, что? клюет?» И ждать, когда кто
возьмет замуж.
А не
возьмет, — жить стареющею девою на иждивении родителей или у замужней сестры на положении полуэкономки, полубонны, Все пути к высшей школе
были перегорожены наглухо.
— Но только мне такая фамилия совершенно не понравилась, — что за шутовство? К чему это? Шутки вполне неуместные.
Взял и переделал в паспорте букву ерь в ер, и получилось — Карас. Раз в газете прочел, что
есть где-то такой немецкий посланник, — фон Карас. И вот — вроде как бы теперь родственник немецкого посланника! Хе-хе!
Напряжение росло.
Взять и разойтись
было смешно, да и совершенно невозможно психологически. Не в самом же деле сошлись мы сюда, чтобы во Христе помолиться об упокоении души раба божьего Николая. У меня в душе мучительно двоилось. Вправду разойтись по домам, как пай-мальчикам, раз начальство не позволяет? Зачем же мы тогда сюда шли? А с другой стороны, — тяжким камнем лежало на душе папино письмо и делало Меня тайно чужим моим товарищам.
Семевский
был уже удален из университета. Русскую историю читал образцово-бездарный Е. Е. Замысловский, новую — блестящий Н. И. Кареев; однако за внешним блеском его лекции угнетала внутренняя их пресность и водянистость. И меня Кареев совсем не привлекал.
Было все равно. Я
взял тему для кандидатской диссертации у Замысловского — «Известия Татищева, относящиеся к четырнадцатому веку».
Нужно
было только стараться, чтобы выйти по крайней мере поменьше шарлатаном,
взять как можно больше из того, что предлагалось, — и поэтому работать, работать.
Однажды, напутствуя кончавших студентов, Васильев сказал им прощальную речь. Он советовал им повыше держать перед больными свой врачебный авторитет, а самый для этого верный способ — требовать большие денежные гонорары. «И уважать вас
будут гораздо больше, — говорил он, — и самим вам
будет выгоднее, если с двадцати больных вы
возьмете по десять рублей, чем со ста — по рублю».
Я
взял с полки книжку «Начала», перечитал статью Богучарского — в
был ошеломлен.
Он сел писать все сызнова. Написал.
Была поздняя ночь. Александра Михайловна
была в то время беременна. Усталая за день, она заснула на кушетке в соседней с кабинетом комнате,
взяв слово с Леонида Николаевича, что он ее разбудит. Он разбудил, прочел. Она заплакала и сказала...
Это
была смертельная послеродовая болезнь Александры Михайловны. Через несколько дней она умерла. Леонид Николаевич горько винил в ее смерти берлинских врачей. Врачей в таких случаях всегда винят, но, судя по его рассказу, отношение врачей действительно
было возмутительное. Новорожденного мальчика Данилу
взяла к себе в Москву мать Александры Михайловны, а Леонид Николаевич со старшим мальчиком Димкою и своего матерью Настасьей Николаевной поселился на Капри, где в то время жил Горький.
После ужина вдруг
взял бутылку вина и собрался идти гулять. Настасья Николаевна испугалась и шепотом умолила актера пойти вместе с ним. До четырех часов они шатались по острову, Андреев
выпил всю захваченную бутылку; в четыре воротились домой; Андреев отыскал в буфете еще вина,
пил до шести, потом опять потащил с собою актера к морю, в пещеру. Тот не мог его удержать, несколько раз Андреев сваливался, — к счастию, в безопасных местах, воротились только к восьми утра. Андреев сейчас же завалился спать.
Вскоре Клестов
был сослан, а когда воротился и предложил Блюменбергу свои услуги, тот ему ответил, что никакие редакторы ему не нужны, а важно вот что: для каждого сборника «гвоздем»
взять произведение какого-нибудь широкопопулярного писателя, заплатив ему по 1000 руб. с листа, а остальное заполнить какой-нибудь трухой по 200 руб. за лист, а при этом, очевидно, редактор мог бы только мешать.
Неточные совпадения
Да, может
быть, боязни тайной, // Чтоб муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… // Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И, в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася в шумном свете, // Поймала, за ворот
взяла // И в темный угол заперла.
Он
был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то ни
было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь
взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Купец, который на рысаке
был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов
было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и
возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
— А ей-богу, так! Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня
есть и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай
взял бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
Попов, дворовый человек, должен
быть грамотей: ножа, я чай, не
взял в руки, а проворовался благородным образом.