Неточные совпадения
Эстетическое чувство признается Кантом «совершенно неопределимым путем логических доказательств (Beweisgründe), как будто бы оно было только субъективным» (Kritik der Urtheilskraft, Reclam, 145) [«Суждение вкуса
вовсе не определимо доводами, как если бы оно было чисто субъективным» (Кант
И. Соч...
Под видом психологизма или логического фетишизма, гипостазирующего идеи
и настроения, в наши дни нередко
вовсе выпроваживается за дверь религия, ей предъявляется формальный отвод, она рассматривается как до конца растворяющаяся в религиозность.
Канта (1793).], или имманентная религия субъективного идеализма,
вовсе не есть религия, а лишь одна из многочисленных ее подделок
и суррогатов.
Антиципация возможного опыта
и превышение оснований
вовсе не означает пренебрежения ими.
И теперь, когда христианская церковь расколота, по крайней мере, на две части, значит ли это, что
вовсе не может быть провозглашена кафолическая истина, хотя теперь внешне
и не возможен вселенский собор?
Принципиально возможность заблуждения
и обмана здесь
вовсе не исключена.
Мысль первее нашего разума, «в начале бе Слово»,
и хотя наш теперешний разум
вовсе не есть нечто высшее
и последнее, ибо он может
и должен быть превзойден, но превзойти мысль уже невозможно — она есть онтологическое определение космического бытия, соответствующее второй божественной ипостаси Логоса: «вся тем быша,
и без него ничто же бысть, еже бысть» (Ио. 11:3).
И это, прежде всего, потому, что Истина
вовсе не есть та теоретическая истина, которой ищет философия.
Разумеется, то или иное построение может быть удачно или неудачно, это вопрос факта, но плохая система христианской философии
вовсе не свидетельствует о том, что
и не может быть хорошей или что христианская философия вообще невозможна.
Первая совершенно лишена философского эроса
и quasi-философскими средствами стремится к достижению
вовсе не философской, но религиозно-практической цели, почему она не философична, но полемична
и прагматична по самому своему существу; догматическое же богословие
вовсе не есть философское исследование догматов, даже если оно
и пользуется в своем изложении философией, но есть лишь их инвентаризация.
Можно стоять вне философии
и выше нее, вообще, находясь в религии, можно обходиться
вовсе без философии, но, переходя в ее собственную область, приходится оставить это пресное опрощенство.
В действительности вере
вовсе не свойственно связывать свою достоверность с такими свидетельствами
и случайностями; она есть в своей достоверности независимое отношение к своему абсолютному предмету, чистое знание его, которое не вмешивает букв, бумаги
и переписчиков в свое сознание абсолютного существа
и не опосредствуется такими вещами» (Hegel's Phenomenologie des Geistes, Jubiläumausgabe, Phil.
Это НЕ не есть даже ничто, поскольку
и с ним еще связано отношение к какому-либо что (ибо небытие есть лишь спутник бытия,
и ничто — тень что, а как самостоятельное понятие
вовсе не существует); оно есть Сверх-что.
Вот почему Бог беспределен, бесконечен
вовсе не в том смысле, как нам представляется это, — как если бы мы не могли Его обнять своей мыслью, — а в том, что Бог
и не подлежит измерению
и нет пределов, границ в Его существе.
Ибо что постигнуто разумом, то имеющему не
вовсе поврежденный слух
и тупой ум объяснит, может быть,
и слово, если не вполне достаточно, то, по крайней мере, слабо.
Он не знает, что Он есть нечто, ибо Он познает, что Он
вовсе не принадлежит к той области, которая в каком-либо смысле может быть познана
и о которой можно высказать или помыслить, что она есть» [De div. nat., lib.
Эриугены
вовсе не есть христианское воскресение с телом, раз телесность вообще рассматривается как следствие грехопадения, «духовное тело» воскресения есть то самое умопостигаемое первозданное тело, которое закрыто
и уничтожено чувственным телом.
Поэтому у Беме, строго говоря, отсутствует идея творения
и тварности,
и хотя у него
и постоянно встречается выражение «тварь
и тварность» (Creatur und Creatürlichkeit), но это понятие
вовсе не имеет принципиального метафизического
и онтологического смысла, а означает только определенную ступень в раскрытии природы Бога (как есть это понятие
и в системе Плотина, отрицающей тем не менее идею творения).
Бемизм есть динамический спинозизм, концепция же отношения Бога к миру у обоих одна
и та же [Cp., напр., у Спинозы: «Я раскрыл природу Бога
и его свойства, а именно, что он необходимо существует; что он един; что он существует
и действует по одной только необходимости своей природы; что он составляет свободную причину всех вещей; что все существует в Боге
и, таким образом, зависит от него, что без него не может ни существовать, ни быть представляемо;
и наконец, что все предопределено Богом
и именно не из свободы
вовсе или абсолютного благоизволения, а из абсолютной природы Бога, иными словами, бесконечного его могущества…
Парменид учит нас, что есть только бытие, небытия же
вовсе не существует; правда, он имел при этом в виду свое неподвижное, абсолютное Единое, субстанцию мира, которой только
и принадлежит бытие, вне же ее ничего нет. В применении к такому понятию абсолютного, очевидно, не имеет никакого значения идея небытия. Однако не так просто обстоит это в применении к действию Абсолютного, к творческому акту, которым оно вызывает к существованию несуществовавшее доселе, т. е. небытие, творит из ничего.
Однако снова поднимает свой голос древний старец, настаивая, что существует только сущее, το öv (а как его состояние
и μη öv), не сущего же, ουκ öv,
вовсе нет.
Однако субъективность времени в этом смысле
вовсе не исключает онтологической
и вполне объективной природы этого состояния: время не кажется только, но оно есть
и именно выражает тварное бытие.
Мир не может
вовсе не удаться, иначе говоря, тварный меон не может разложиться обратно в укон, потонуть в беспредельности — άπειρον, небытие не может волнами своими всплеснуть до неба
и победить божественную силу, однако в силу свободы своей мир может задерживаться в состоянии меональности, не достигая высшей степени бытия.
В вечной же основе тварности самого различия между свободой
и необходимостью, имеющего полную реальность для твари,
вовсе нет, она трансцендентна свободе-необходимости [Таким образом, получается соотношение, обратное тому, что мы имеем у Канта: у него свобода существует только для ноумена
и ее в мире опыта нет, а всецело царит необходимость; по нашему же пониманию, свобода существует только там, где есть необходимость, т. е. в тварном самосознании, ее нельзя приписать вечности, как нельзя ей приписать
и необходимости.].
Но это есть недоразумение еще
и в другом смысле: мир
и София
вовсе не образуют двух начал или миров, находящихся в том или ином отношении между собою, это — один
и тот же мир.
Уже при постижении догматов веры логика изменяет — так учение о троичности, о боговошющении своими антиномиями разрывает сети разума
и потому так неприемлемо для последовательного рационализма, который либо
вовсе отвергает их, как абсурд, либо старается ассимилировать их ценою извращения
и рационалистического приспособления (отсюда возникают разные ереси как разновидности рационализма).
Сократ противополагал себя софистам, как отвлеченным идеалистам
и рационалистам или
вовсе не верящим в истину, или же надеющимся обрести ее путем спекулятивно-идеалистическим, которому Сократ, а за ним
и его великий ученик противопоставляли полноту религиозного, философского
и жизненного опыта.
Безбожной философии, не признающей божественной тайны, приходится или
вовсе обойти этот вопрос, как это, в сущности,
и делает вся новая философия, или же маскировать его неразрешимость, т. е. апеллировать к иррациональному, логически не дедуцируемому началу (Гартман
и Шопенгауэр).
Телесность по существу своему
вовсе не есть противоположность духу, ибо существует
и духовная телесность, «тело духовное», о котором говорит ап.
Еще менее, однако, можно мыслить пространственность
и временность вслед за Кантом, идеалистически, как форму восприятия, якобы
вовсе не существующую для вещи в себе.
Прародители жили в детском неведении добра
и зла,
и, конечно, они могли бы
вовсе миновать опыта зла.
Но Божие творение в своей глубочайшей первооснове
вовсе и не может быть так неисправимо, так неискупимо испорчено грехом.
Но, несмотря на эти исключения, еще раз подтверждается заповедь о браке: «Могий вместити да вместит» [Это понимание подтверждается
и параллелью у Марка, где
вовсе отсутствует суждение о «скопцах», однако такими же словами подтверждается заповедь брака.]
Он извращает при этом
и самое существо Божье, — любовь-смирение, самоотвержение ради твари (которому он, впрочем,
и не мог верить, ибо, ослепленный гордостью своей, его
вовсе не понимал).
Господь не отрицает наготы Адама, которая связана с его тварностью; но он мог
и не знать о ней
вовсе, не ощущать ее как наготу.
(Сатана есть противник женственности, но не в своем качестве падшего ангела, ибо в ангельском естестве
вовсе нет этого противления жене, а в качестве бесплодного
и бесполого, моноипостасного эгоиста.)
Но в то же время необходимо подчеркнуть, что в феноменологии религиозного культа, в ритуале богослужения, жертв, каждений, священных одежд, почитании святых
и героев, священных мест
и изображений, вообще всего, что касается организации религиозной жизни, язычество
вовсе не так далеко отстоит от христианства, как принято думать.
Но мог ли Бог
вовсе отказаться от Своего творения, в которое Он вложил Свой образ
и Сам вдунул дыхание жизни?
А того, в чем проявлялась лишь его самость, онтологически
вовсе не существует, хотя эта иллюзия какими-то нитями
и была связана с его личностью, которая, целиком уйдя в эту иллюзию, вне ее остается нагой
и нищей.
Время
вовсе не есть пустая форма, в которой размещаются разные предметы без связи
и порядка,
и не есть только форма восприятия, какой его знает Кант.
Характерно, что в построениях Федорова как будто
вовсе не учитывается опыт загробной жизни
и его значение, все те изменения, которые претерпевает душа в отрыве от тела, ее рост в этом таинственном
и неведомом состоянии.
Но при этом пророке
вовсе не есть простой медиум, напротив, ему присуще величайшее напряжение индивидуальной энергии, — достаточно вызвать в памяти величественные образы Исайи, Иеремии, Илии
и Иоанна Крестителя.
И лик Христа, как будто столь мозаически слагающийся из отдельных черт евангельских повествований (эти черты подвергаются исторической критике, стремящейся установить «научно достоверный» образ Иисуса),
вовсе не есть механическая сумма этих слагаемых, но некий нерукотворный образ, чудесно напечатленный на евангельском убрусе.
Разрыв мужского
и женского начала, отличающий природу власти
и проявляющийся в ее жестком
и насильническом характере, коренится в изначальном нарушении полового равновесия в человечестве, а
вовсе не связан с той или иной частной формой государственности, которая
и вся-то вообще есть внешняя реакция на внутреннее зло в человеке.
Установляются гарантии всяких «свобод», делается то, чего не умел или не хотел устроить абсолютизм
и чего
вовсе и не добивалась еще более ранняя эпоха.
Отсюда с необходимостью надо заключить, что
и освобождение от них невозможно без участия той же свободы, ибо настоящие граждане ада
вовсе и не хотят от него освобождаться, напротив, они желали бы его распространить на все мироздание.
Праведники, постигающие мир в его истине
и красоте,
вовсе не будут зреть ада, ибо нет его
и в очах Божиих.
Он есть порождение тварной свободы,
и она могла бы
вовсе не допустить зла в мире, а следовательно,
и ада.