Неточные совпадения
Или
вовсе ничего не скажет, а тайком поставит поскорей опять на свое место
и после уверит барина, что это он сам разбил; а иногда оправдывается, как видели в начале рассказа, тем, что
и вещь должна же иметь конец, хоть будь она железная, что не век ей жить.
Измученное волнениями или
вовсе не знакомое с ними сердце так
и просится спрятаться в этот забытый всеми уголок
и жить никому не ведомым счастьем. Все сулит там покойную, долговременную жизнь до желтизны волос
и незаметную, сну подобную смерть.
Может быть, когда дитя еще едва выговаривало слова, а может быть, еще
вовсе не выговаривало, даже не ходило, а только смотрело на все тем пристальным немым детским взглядом, который взрослые называют тупым, оно уж видело
и угадывало значение
и связь явлений окружающей его сферы, да только не признавалось в этом ни себе, ни другим.
Он весь составлен из костей, мускулов
и нервов, как кровная английская лошадь. Он худощав, щек у него почти
вовсе нет, то есть есть кость да мускул, но ни признака жирной округлости; цвет лица ровный, смугловатый
и никакого румянца; глаза хотя немного зеленоватые, но выразительные.
За ужином она сидела на другом конце стола, говорила, ела
и, казалось,
вовсе не занималась им. Но едва только Обломов боязливо оборачивался в ее сторону, с надеждой, авось она не смотрит, как встречал ее взгляд, исполненный любопытства, но вместе такой добрый…
А что сказать? Сделать суровую мину, посмотреть на него гордо или даже
вовсе не посмотреть, а надменно
и сухо заметить, что она «никак не ожидала от него такого поступка: за кого он ее считает, что позволил себе такую дерзость?..». Так Сонечка в мазурке отвечала какому-то корнету, хотя сама из всех сил хлопотала, чтоб вскружить ему голову.
Лица у ней почти
вовсе не было: только
и был заметен нос; хотя он был небольшой, но он как будто отстал от лица или неловко был приставлен,
и притом нижняя часть его была вздернута кверху, оттого лица за ним было незаметно: оно так обтянулось, выцвело, что о носе ее давно уже получишь ясное понятие, а лица все не заметишь.
Всего мучительнее было для него, когда Ольга предложит ему специальный вопрос
и требует от него, как от какого-нибудь профессора, полного удовлетворения; а это случалось с ней часто,
вовсе не из педантизма, а просто из желания знать, в чем дело. Она даже забывала часто свои цели относительно Обломова, а увлекалась самым вопросом.
— А я-то! — задумчиво говорила она. — Я уж
и забыла, как живут иначе. Когда ты на той неделе надулся
и не был два дня — помнишь, рассердился! — я вдруг переменилась, стала злая. Бранюсь с Катей, как ты с Захаром; вижу, как она потихоньку плачет,
и мне
вовсе не жаль ее. Не отвечаю ma tante, не слышу, что она говорит, ничего не делаю, никуда не хочу. А только ты пришел, вдруг совсем другая стала. Кате подарила лиловое платье…
«Что ж это такое? — печально думал Обломов, — ни продолжительного шепота, ни таинственного уговора слить обе жизни в одну! Все как-то иначе, по-другому. Какая странная эта Ольга! Она не останавливается на одном месте, не задумывается сладко над поэтической минутой, как будто у ней
вовсе нет мечты, нет потребности утонуть в раздумье! Сейчас
и поезжай в палату, на квартиру — точно Андрей! Что это все они как будто сговорились торопиться жить!»
Анисья накануне даже
вовсе не ложилась спать. Только один Захар выспался за нее
и за себя
и на все эти приготовления смотрел небрежно, с полупрезрением.
Она понимала, что если она до сих пор могла укрываться от зоркого взгляда Штольца
и вести удачно войну, то этим обязана была
вовсе не своей силе, как в борьбе с Обломовым, а только упорному молчанию Штольца, его скрытому поведению. Но в открытом поле перевес был не на ее стороне,
и потому вопросом: «как я могу знать?» она хотела только выиграть вершок пространства
и минуту времени, чтоб неприятель яснее обнаружил свой замысел.
Летом отправлялись за город, в ильинскую пятницу — на Пороховые Заводы,
и жизнь чередовалась обычными явлениями, не внося губительных перемен, можно было бы сказать, если б удары жизни
вовсе не достигали маленьких мирных уголков. Но, к несчастью, громовой удар, потрясая основания гор
и огромные воздушные пространства, раздается
и в норке мыши, хотя слабее, глуше, но для норки ощутительно.
— Ой, простите, глупо я пошутил, уподобив вас гривеннику! Вы, Клим Иваныч, поверьте слову: я цену вам как раз весьма чувствую! Душевнейше рад встретить в лице вашем не пустозвона и празднослова, не злыдня, подобного, скажем, зятьку моему, а человека сосредоточенного ума, философически обдумывающего видимое и творимое. Эдакие люди — редки, как, примерно… двуглавые рыбы, каких
и вовсе нет. Мне знакомство с вами — удача, праздник…
Неточные совпадения
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их
вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей //
И, может быть, на много дней.
Она его не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома принимает, // В гостях с ним молвит слова три, // Порой одним поклоном встретит, // Порою
вовсе не заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет,
и едва ль // Уж не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, // Те хором шлют его к водам.
Чтоб еще более облагородить русский язык, половина почти слов была выброшена
вовсе из разговора
и потому весьма часто было нужно прибегать к французскому языку, зато уж там, по-французски, другое дело: там позволялись такие слова, которые были гораздо пожестче упомянутых.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его
вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Повытчика перестал звать папенькой
и не целовал больше его руки, а о свадьбе так дело
и замялось, как будто
вовсе ничего не происходило.