Неточные совпадения
«
Я ни в чем не виноват, — думал
я упорно и мучительно, — у
меня есть диплом,
я имею пятнадцать пятерок.
Я же предупреждал еще в том большом городе, что хочу идти вторым врачом. Нет. Они улыбались и
говорили: «Освоитесь». Вот тебе и освоитесь. А если грыжу привезут? Объясните, как
я с нею освоюсь? И в особенности каково будет себя чувствовать больной с грыжей у
меня под руками? Освоится он на том свете (тут у
меня холод по позвоночнику…).
«Молчи, — сказал
я голосу, — не обязательно грыжа. Что за неврастения? Взялся за гуж, не
говори, что не дюж».
— Что?.. Что?
Говорите! — выкрикнул
я болезненно.
Не успел
я коснуться подушки, как передо
мной в сонной мгле всплыло лицо Анны Прохоровой, семнадцати лет, из деревни Торопово. Анне Прохоровой нужно было рвать зуб. Проплыл бесшумно фельдшер Демьян Лукич с блестящими щипцами в руках.
Я вспомнил, как он
говорит «таковой» вместо «такой» — из любви к высокому стилю, усмехнулся и заснул.
Собственно
говоря, после того как опытная Анна Николаевна подсказала
мне, в чем дело, исследование это было ни к чему не нужно. Сколько бы
я ни исследовал, больше Анны Николаевны
я все равно бы не узнал. Диагноз ее, конечно, был верный: поперечное положение. Диагноз налицо. Ну, а дальше?..
И мать жива. Ничего страшного, по счастью, не случилось. Вот
я сам ощупываю пульс. Да, он ровный и четкий, и фельдшер тихонько трясет женщину за плечо и
говорит...
Я неопределенно бормочу что-то в ответ.
Мне, собственно
говоря, хочется сказать вот что: все ли там цело у матери, не повредил ли
я ей во время операции… Это-то смутно терзает мое сердце. Но мои знания в акушерстве так неясны, так книжно отрывочны! Разрыв? А в чем он должен выразиться? И когда он даст знать о себе — сейчас же или, быть может, позже?.. Нет, уж лучше не заговаривать на эту тему.
Внутри себя
я думал так: «Что
я делаю? Ведь
я же зарежу девочку». А
говорил иное...
Мы вошли в малую операционную, и
я, как сквозь завесу, увидал блестящие инструменты, ослепительную лампу, клеенку… В последний раз
я вышел к матери, из рук которой девочку еле вырвали.
Я услыхал лишь хриплый голос, который
говорил: «Мужа нет. Он в городу. Придет, узнает, что
я наделала, — убьет
меня!»
Но Лидка не желала
мне ничего
говорить.
—
Я тебе по скольку капель
говорил? — задушенным голосом заговорил
я. —
Я тебе по пять капель… Что ж ты делаешь, бабочка? Ты ж…
я ж…
— Ей-богу, приняла! —
говорила баба, думая, что
я не доверяю ей, будто она лечилась моей белладонной.
— Да, личность выдающаяся, — подтвердил фельдшер. — Крестьяне его прямо обожали. Подход знал к ним. На операцию ложиться к Липонтию — пожалуйста! Они его вместо Леопольд Леопольдович Липонтий Липонтьевичем звали. Верили ему. Ну, и разговаривать с ними умел. Нуте-с, приезжает к нему как-то приятель его, Федор Косой из Дульцева, на прием. Так и так,
говорит, Липонтий Липонтьич, заложило
мне грудь, ну, не продохнуть. И, кроме того, как будто в глотке царапает…
— Совершенно верно. «Ну, —
говорит Липонтий, —
я тебе дам средство. Будешь ты здоров через два дня. Вот тебе французские горчишники. Один налепишь на спину между крыл, другой — на грудь. Подержишь десять минут, сымешь. Марш! Действуй!» Забрал тот горчишники и уехал. Через два дня появляется на приеме.
Долго, долго ехали мы, пока не сверкнул маленький, но такой радостный, вечно родной фонарь у ворот больницы. Он мигал, таял, вспыхивал и опять пропадал и манил к себе. И при взгляде на него несколько полегчало в одинокой душе, и когда фонарь уже прочно утвердился перед моими глазами, когда он рос и приближался, когда стены больницы превратились из черных в беловатые,
я, въезжая в ворота, уже
говорил самому себе так...
Внутри у
меня все загорелось. И
я стал
говорить.
Я уже не боялся испугать его. О нет! Напротив,
я намекнул, что и нос может провалиться.
Я рассказал о том, что ждет моего пациента впереди в случае, если он не будет лечиться как следует.
Я коснулся вопроса о заразительности сифилиса и долго
говорил о тарелках, ложках и чашках, об отдельном полотенце…
Где-то в глубине моей души, еще не притупившейся к человеческому страданию,
я разыскал теплые слова. Прежде всего
я постарался убить в ней страх.
Говорил, что ничего еще ровно не известно и до исследования предаваться отчаянию нельзя. Да и после исследования ему не место:
я рассказал о том, с каким успехом мы лечим эту дурную боль — сифилис.
— Что
я буду делать? Ведь у
меня двое детей, —
говорила она сухим измученным голосом.
На четвертую субботу
я говорил уже уверенно.
Шуршали чуть тронутые желтым тлением амбулаторные листы. 17 июня 1916 года Семен Хотов получил шесть пакетиков ртутной целительной мази, изобретенной давно на спасение Семена Хотова.
Мне известно, что мой предшественник
говорил Семену, вручая ему мазь...
— Вообрази себе, —
говорил мне некогда мой друг, — что кофе, налитый в твоей чашке, и сахар, распущенный в оном, лишали покоя тебе подобного человека, что они были причиною превосходящих его силы трудов, причиною его слез, стенаний, казни и поругания; дерзай, жестокосердой, усладить гортань твою. — Вид прещения, сопутствовавший сему изречению, поколебнул меня до внутренности. Рука моя задрожала, и кофе пролился.
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня
говорит, — // Но гибель от него любезна. //
Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он
мне счастья дать».
Да если позволите, ваше сиятельство,
я поговорю и с раскольниками.
В ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает
меня, куда ехать, а
я ничего не могу и
говорить, гляжу просто ему в глаза, как дура;
я думаю, что он подумал, что
я сумасшедшая.
— Но знаете ли, что такого рода покупки,
я это
говорю между нами, по дружбе, не всегда позволительны, и расскажи
я или кто иной — такому человеку не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.
— Вообще о генералах, ваше превосходительство, в общности… то есть,
говоря собственно, об отечественных генералах, — сказал Чичиков, а сам подумал: «Чтой-то
я за вздор такой несу!»