Неточные совпадения
— Милости прошу, — ответил Теркин полушутливо, но тотчас же про себя прибавил: «тебя я не прочь
взять, ты ловкий и душевный парень; только надо тебя
будет маленько подтягивать».
Взял он десять рублей, съездил, свез старухе, названой матери, фунтик чаю; вернулся оттуда без всякого подарка, кроме разной домашней еды. Уроки опять нашлись, но расквитаться с долгом ему нельзя
было тотчас же после Нового года. Он извинился перед Виттихом. Тот ничего, балагурил, сказал даже...
Обширная усадьба, несколько деревянных бараков, два-три больших каменных корпуса, паровая машина стучит целый день, освещение электрическое, в кухне все стряпают на пару, даже жаркое выходит готовым из парового шкапа; вокруг поля
есть запашка, рига, скотный двор, кузница. В каждом отделении — мужском и женском — мастерские. Буйные особо, и у них садики, где их держат в хорошую погоду почти целый день. Ему предложил директор выбрать какое-нибудь ремесло. Он
взял кузнечное.
Мать не видала она больше суток. В эти сорок часов и решилась судьба ее. Ей уже не уйти от своей страсти… «Вася»
взял ее всю. Только при муже или на людях она еще сдерживает себя, а чуть осталась одна — все в ней затрепещет, в голове — пожар, безумные слова толпятся на губах, хочется целовать мантилью, шляпку, в которой она
была там, наверху, у памятника.
Ему не хотелось выставляться. Он
был не один. С ним ехала Серафима. Дня за три перед тем они сели на этот пароход ночью. Она ушла от мужа, как только похоронили ее отца, оставила письмо, муж играл в клубе, — и
взяла с собою один чемодан и сумку.
Сегодня она должна довести до того, чтобы он
взял себе двадцать тысяч.
Будет он допытываться, чьи это именно деньги — она скажет; а нет — так и не надо говорить. Мог и отец оставить ей с матерью.
Они поладили на двадцати двух рублях с полтиной за все три платка. Пакет вышел довольно объемистый, и Теркин сообразил, что лучше
будет его оставить в трактире, куда он зайдет закусить из цирюльни, а после театра — поужинать и
взять пакет у буфетчика.
— Васюнчик мой!.. Пойдем туда, под сосны… Пока тебе подадут
поесть…
Возьми с собой стакан чаю… Там вон, сейчас за калиткой… На хвое как хорошо!..
Ему
было уже под тридцать. Звали его Парфен Чурилин. Теркину он понравился в Казани, в парикмахерской, и он его
взял себе в услужение. Серафима его не любила и скрывала это. Она дожидалась только случая, чтобы спустить «карлу». Кухарка уже донесла ей, что он тайно «заливает за галстук», только изловить его
было трудно.
— Где ты их
возьмешь?
Есть ли они у тебя вот в настоящую минуту?.. Из десяти с лишком тысяч, чт/о у меня на руках остались, одной трети даже нет. — Додадим!
Не
будь тут Серафимы, он не выдержал бы,
взял бы ее за руку, привлек бы к себе как сестру и излил бы ей всю душу сразу, без всяких подходов и оговорок.
«Тоскует и мается», — подумал он без жалости к ней, без позыва вбежать,
взять ее за голову, расцеловать. Ее страдания
были вздорны и себялюбивы, вся ее внутренняя жизнь ничтожна и плоскодонна рядом с тем, чт/о владеет душой девушки, оставшейся там, на порядке деревни Мироновки, рискуя заразиться.
Она встала, подошла к нему и правой рукой — левая
была на перевязи —
взяла его за руку.
В господских комнатах дачи все
было безмолвно. Пятый день пошел, как Серафима уехала и
взяла с собою Степаниду. Ее вещи отвезли на подводе.
Чтобы попасть к тому «проулку», где стоял двор Ивана Прокофьича, Теркину надо
было, не доходя номеров, куда его вчера не пустили,
взять кверху; но его стало разбирать жуткое чувство, точно он боялся найти «пепелище» совсем разоренным и ощутить угрызение за то, что так забросил всякую связь с родиной.
И так он ласково глядел, что нельзя
было не
взять.
— Мы, батюшка, — ответил Николай,
взяв лошадь за узду, чтобы вывезти со двора долгушу, — по правде сказать, ко всей этой сваре непричастны
были.
— Коли
будем тосковать, можно и еще в дом
взять паренька, что ли…
— Обязательно! Затея,
была, ежели так
взять, великодушная, но ничего, кроме новых смут и хищений, не вызвала… Да и тот, который…
— Я их и не выгораживаю, Василий Иваныч. И каковы бы они ни
были, все-таки ими держалось общинное начало. — Аршаулов
взял его за руку. — Войдите сюда. Не говорит ли в вас горечь давней обиды… за отца и,
быть может, за себя самого? Я вашу историю знаю, Василий Иваныч… Вам здесь нанесли тяжкое оскорбление… Вы имели повод возненавидеть то сословие, в котором родились. Но что такое наши личные обиды рядом с исконным долгом нашим? Мы все, сколько нас ни
есть, в неоплатном долгу перед той же самой гольтепой!..
Они
поют вместе. Николай Никанорыч умеет ноты разбирать бойчее, чем она, хоть ее и учили в институте, и в хоре она считалась из самых лучших. И когда им нужно
взять вместе двойную ноту, на которой
есть задержка, она непременно поднимет голову; его черные глаза глядят на нее так, что она вся вспыхнет и тотчас же начнет ужасно громко стучать по клавишам.
Учился плохо, в полку
был без году неделю, своей видной наружностью не умел воспользоваться,
взять богатую и родовитую невесту, женился на дряни, по выборам служил два трехлетия, и даже Станислава ему на шею не повесили, а другие из уездных-то предводителей в губернаторы попадают, по нынешнему времени.
Ей захотелось шепнуть: „Я знаю, по какой части!“ — но она побоялась, и когда он
взял ее под руку, то в ней уже совсем не
было той истомы, какую она ощущала под деревом.
— Я не судья!.. Все дело в панике…
Будут их учитывать… Не отвертятся на этот раз. Партия
есть… либералы, обличители. Доберутся до моей расписки… Где же я
возьму?.. Пойдут допытываться. Ты понимаешь, все заново поднимут и разгласят.
— Не мели вздору! — глухо оборвал его Теркин. Из-за чего я тебя стану спасать?.. Чтобы ты в третий раз растрату произвел?..
Будь у меня сейчас свободных сорок тысяч — я бы тебе копейки не дал, слышишь: копейки! Вы все бесстыдно изворовались, и товарищество на вере у вас завелось для укрывательства приятельских хищений!.. Честно, мол, благородно!.. Вместо того чтобы тебя прокурору выдать, за тебя вносят! Из каких денег? Из банковских!.. У разночинца
взять? Ха-ха!
В комнате Марфы Захаровны угощение шло обычным порядком. К обеду покупщик не приехал, а обед
был заказан особенный. Иван Захарыч и Павла Захаровна волновались. Неспокойно себя чувствовал и Первач, и у всех явилось сомнение: не проехал ли Теркин прямо в город. Целый день в два приема осматривал он с своим „приказчиком“ дальний край лесной дачи, утром уехали спозаранку и после завтрака тоже исчезли, не
взяв с собою таксатора.
Ему и это
было бы на руку. Если Теркин
возьмет его на службу компании, в звании главного таксатора, а Саня очутится директоршей, — и прекрасно! Он сумеет закрепить за собою доверие мужа и жены.
Разливала Марфа Захаровна. Саня сидела немножко поодаль. Первач отошел к перилам, присел на них, обкусывал стебелек какой-то травы и тревожно взглядывал на тот конец стола, где между Иваном Захарычем и его старшей сестрой помещался Теркин. Он уже почуял, что ему больше ходу не
будет в этом доме, что „лесной воротила“ на службу компании его не
возьмет… Да и с барышней ничего путного не выйдет.
Внезапный взрыв страсти и раскаяния потряс его, и жалость влилась в душу быстро, согрела его, перевернула взгляд на эту женщину, сложившийся в нем в течение года… Но порыва
взять ее в объятия, осыпать поцелуями не
было. Он не хотел обманывать себя и подогревать. Это заставило его тут же воздержаться от всякой неосторожной ласки.
Теркин поставил блюдце ягод, откуда он их
ел, на край скамейки,
взял ее руку и поцеловал.
Неточные совпадения
Да, может
быть, боязни тайной, // Чтоб муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… // Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И, в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася в шумном свете, // Поймала, за ворот
взяла // И в темный угол заперла.
Он
был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то ни
было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь
взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Купец, который на рысаке
был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов
было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и
возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
— А ей-богу, так! Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня
есть и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай
взял бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
Попов, дворовый человек, должен
быть грамотей: ножа, я чай, не
взял в руки, а проворовался благородным образом.