Неточные совпадения
Христианская философия не есть «гнозис» в смысле Валентина
и не есть «теософия» в смысле Р. Штейнера,
хотя в своем собственном смысле она
и гнозис,
и теософия.
Поэтому опустошительной власти «гносеологии», разъедающей рефлексии рационалистического сознания должно противопоставить властное
и твердое — «не
хочу», «отвергаю с самого начала», «
хочу иного».
Путь этот был уже указан основоположниками славянофильства Киреевским
и Хомяковым, на пути этом стояли такие светочи, как Достоевский
и Вл. Соловьев,
и по пути этому
хотят идти представители наших новейших мистических течений.
Позитивистические верования — тоже ведь верования,
хотя, может быть,
и плохие.
Это взаимоотношение лежит на дне всякой гносеологии,
хотя бы ею
и не сознавалось.
В научном знании открываются подлинные тайны природы, природы в данном,
хотя бы
и дефектном, болезненном ее состоянии.
Не верят те, которые не
хотят верить в глубине своего умопостигаемого характера, так как слишком
хотят по своему рассудку
и произволу устроить мир.
Это не значит, что вина не в них, это лишь значит, что недостаточно сильно
хотят, или
хотят, но без риска
и отречения, с сохранением всех гарантий
и предубеждений.
Гносеологи произвольно конструируют природу познания
и все, что не соответствует их конструкции, не
хотят называть познанием.
Критическая гносеология — человеческого происхождения,
и где же ей возвыситься над антропологизмом, как
хочет Гуссерль
и др.
Предпосылкой в гносеологии является наука,
и притом та наука, которую она
захочет принять, гносеология же не является предпосылкой науки.
Риккерт
захотел ориентировать гносеологию не только на факте естественных, генерализирующих наук, но
и на факте наук исторических, индивидуализирующих.
Критицизм справедливо восстал против такого превращения знания в пассивное копирование
и дублирование действительности
и захотел утвердить творческую ценность знания как порожденного активностью субъекта.
Мы
хотели бы прийти друг к другу
и поговорить по душе, но слова не пускают дальше передней.
Я не
хочу, цельным духом своим не
хочу находиться во власти номинализма языка
и формализма логики, для которых «бытие» форма суждения, во всяком изреченном «есть» дана лишь часть суждения.
То же я знаю
и обо всем объеме бытия, которое не зависит ни от какого суждения,
хотя бы от суждения «сознания вообще», как утверждают гносеологи.
Лосский
хочет построить теорию познания, сделав вид, что он ничего не знает о мире, что эта теория знания может привести как к материализму, так
и к мистической метафизике.
Те, что отвергают Бога на том основании, что зло существует в мире,
хотят насилия
и принуждения в добре, лишают человека высшего достоинства.
Дух дышит, где
хочет,
и гностический дар великих философов
и мистиков был дар боговдохновенный.
В кровавой жертве Богу
и богам сказывалось ощущение первородного греха,
хотя бы
и не осознанного,
и неизбежность искупления этой кровавой жертвой.
Я пресыщен всесожжениями овнов
и туком откормленного скота;
и крови тельцов,
и агнцев,
и козлов не
хочу».
Мы
хотим реально воспринять Христа, сделать Его фактом нашего опыта,
и потому для нас не может быть безразлично, кто Он, что Он для нас.
Он не насильственно спасал,
хотел любви
и свободы, утверждал высшее достоинство человека.
Христос
хотел свободной любви человека
и потому не мог запугивать его своим могуществом, насиловать своей властью.
В истории мира произошел космический переворот, началось подлинно новое летосчисление,
и не могут объяснить этой чудесной роли Иисуса те, которые видят в Нем только человека,
хотя бы
и самого необыкновенного.
Революционер сам
хочет быть Христом,
и эта жажда жертвы мешает ему увидеть Христа, поверить в Единого Спасителя.
Идея ада оправдывается свободным достоинством человека, так как свободный человек не может
и не
хочет быть спасенным насильственно.
В сущности,
и те
и другие ставят вопрос религиозный на почву политическую, формальную, внешнюю: одни боятся веры
и хотели бы охранить себя от ее притязательной силы, другие боятся неверия
и также
хотели бы охранить себя от его растущей силы.
Мистика непременно
хочет выйти на свет Божий, непременно
хочет посмеяться над всеми критиками
и рационализированиями, над всеми категориями
и ограничениями.
Напр., наше хлыстовство — очень замечательная мистическая секта, не
хочет разделить судьбы вселенной, не берет на себя бремени истории
и вселенского достижения преображения, оно достигает преображения в уголку, для маленького кусочка.
Вне церковного сознания всегда остается власть эволюционного натурализма, не ведающего свободы,
хотя бы
и расширенного до других планетных миров.
Теософия не видит той вины, которая связана с бездонной тайной свободы, свободы сверхприродной, не вмещающейся ни в какую эволюцию,
хотя бы
и эволюцию иных миров.
Современные же гностики-теософы явно приспособляют свое учение к рационализму, натурализму
и позитивизму, поэтому они отвергают веру
и чудо, не
хотят отречения
и жертвы.
Спиритизм, например, есть последовательный натурализм
и рационализм,
хотя он
и пугает официальных позитивистов.
Магия целиком пребывает в заколдованности вещества
и хочет расколдовать вещество путем своекорыстного знания, дающего власть над тайнами естества.
Эта темная магия есть
и в позитивной науке, поскольку она своекорыстно
хочет овладеть природой путем человекобожества, путем змииным.
Ведь
и наука в пределе своем
хочет найти философский камень
и жизненный эликсир,
и многие элементы магии
и алхимии будут научно возрождены.
Семья — еще языческая, как
и государство,
хотя ее права на существование этим не отрицаются.
В истинной теургии творится не Бог
и боги, как того
хочет религия человекобожества; теургия есть творчество с Богом, творчество божественного в мире, продолжение творения Бога.
Но это замечательная, единственная в своем роде книга. Des Esseintes, герой «A rebours», его психология
и странная жизнь есть единственный во всей новой литературе опыт изобразить мученика декадентства, настоящего героя упадочности. Des Esseintes — пустынножитель декадентства, ушедший от мира, которого не может принять, с которым не
хочет идти ни на какие компромиссы.
Постепенно уходит он от мира, уединяется, окружает себя иным миром любимых книг, произведений искусства, запахов, звуков, создает себе искусственную чувственную обстановку, иллюзию иного мира, мира родного
и близкого. Des Esseintes грозит гибель, доктор требует, чтоб он вернулся к обыкновенной здоровой жизни, но он не
хочет идти ни на какие компромиссы с ненавистной действительностью.
Дюрталь думал найти в монастыре полный покой, а оказалось, что «именно монастыри обуреваемы темными силами; там ускользают от них души,
и они во что бы то ни стало
хотят их покорить себе.
Гюисманс углубляется до исследования тончайшей мистики цветов, животных, красок, вообще религиозной символики. «La Cathédrale» — это книга о католических храмах, культе
и символике, она неоценима для тех, кто
хочет изучить католичество в тончайших его изгибах.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Ему всё бы только рыбки! Я не иначе
хочу, чтоб наш дом был первый в столице
и чтоб у меня в комнате такое было амбре, чтоб нельзя было войти
и нужно бы только этак зажмурить глаза. (Зажмуривает глаза
и нюхает.)Ах, как хорошо!
Хлестаков. Да вот тогда вы дали двести, то есть не двести, а четыреста, — я не
хочу воспользоваться вашею ошибкою; — так, пожалуй,
и теперь столько же, чтобы уже ровно было восемьсот.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто
хочет! Не знаешь, с которой стороны
и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом, то я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Городничий. Вам тоже посоветовал бы, Аммос Федорович, обратить внимание на присутственные места. У вас там в передней, куда обыкновенно являются просители, сторожа завели домашних гусей с маленькими гусенками, которые так
и шныряют под ногами. Оно, конечно, домашним хозяйством заводиться всякому похвально,
и почему ж сторожу
и не завесть его? только, знаете, в таком месте неприлично… Я
и прежде
хотел вам это заметить, но все как-то позабывал.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям
и глуп, старый хрен, как бревно. Я ему прямо скажу: как
хотите, я не могу жить без Петербурга. За что ж, в самом деле, я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.