Неточные совпадения
Потом помню,
что уже никто не являлся на мой крик и призывы,
что мать, прижав
меня к груди, напевая одни и те же слова успокоительной песни, бегала со
мной по комнате
до тех пор, пока
я засыпал.
Кажется, господа доктора в самом начале болезни дурно лечили
меня и наконец залечили почти
до смерти, доведя
до совершенного ослабления пищеварительные органы; а может быть,
что мнительность, излишние опасения страстной матери, беспрестанная перемена лекарств были причиною отчаянного положения, в котором
я находился.
Я сказал уже,
что был робок и даже трусоват; вероятно, тяжкая и продолжительная болезнь ослабила, утончила, довела
до крайней восприимчивости мои нервы, а может быть, и от природы
я не имел храбрости.
Я не знаю,
до какой степени это было справедливо, потому
что больная была, как все утверждали, очень мнительна, и не знаю, притворно или искренне, но мой отец и доктора уверяли ее,
что это неправда.
Потом изумили
меня огромная изба, закопченная дымом и покрытая лоснящейся сажей с потолка
до самых лавок, — широкие, устланные поперек досками лавки, называющиеся «на́рами», печь без трубы и, наконец, горящая лучина вместо свечи, ущемленная в так называемый светец, который есть не
что иное, как железная полоска, разрубленная сверху натрое и воткнутая в деревянную палку с подножкой, так
что она может стоять где угодно.
После ржаных хлебов пошли яровые, начинающие уже поспевать. Отец мой, глядя на них, часто говорил с сожалением: «Не успеют нынче убраться с хлебом
до ненастья; рожь поспела поздно, а вот уже и яровые поспевают. А какие хлеба, в жизнь мою не видывал таких!»
Я заметил,
что мать моя совершенно равнодушно слушала слова отца. Не понимая, как и почему, но и
мне было жалко,
что не успеют убраться с хлебом.
Толпа крестьян проводила нас
до крыльца господского флигеля и потом разошлась, а мужик с страшными глазами взбежал на крыльцо, отпер двери и пригласил нас войти, приговаривая: «Милости просим, батюшка Алексей Степаныч и матушка Софья Николавна!» Мы вошли во флигель; там было как будто все приготовлено для нашего приезда, но после
я узнал,
что тут всегда останавливался наезжавший иногда главный управитель и поверенный бабушки Куролесовой, которого отец с матерью называли Михайлушкой, а все прочие с благоговением величали Михайлом Максимовичем, и вот причина, почему флигель всегда был прибран.
Ведь он опять так же взволнуется, как на Деме!» Тут
я получил употребление языка и принялся горячо уверять,
что буду совершенно спокоен; мать с большим неудовольствием сказала: «Ступай, но чтоб
до заката солнца ты был здесь».
Мысль,
что я сейчас опять увижу Ик, разгуляла
меня, и
я уже не спал
до солнечного восхода.
Мысль остаться в Багрове одним с сестрой, без отца и матери, хотя была не новою для
меня, но как будто
до сих пор не понимаемою; она вдруг поразила
меня таким ужасом,
что я на минуту потерял способность слышать и соображать слышанное и потому многих разговоров не понял, хотя и мог бы понять.
Они воспитывались в Москве, в университетском благородном пансионе, любили читать книжки и умели наизусть читать стихи; это была для
меня совершенная новость:
я до сих пор не знал,
что такое стихи и как их читают.
Это забавляло всех; общий смех ободрял
меня, и
я позволял себе говорить такие дерзости, за которые потом
меня же бранили и заставляли просить извинения; а как
я, по ребячеству, находил себя совершенно правым и не соглашался извиняться, то
меня ставили в угол и доводили, наконец,
до того,
что я просил прощения.
Не веря согласию моего отца и матери, слишком хорошо зная свое несогласие, в то же время
я вполне поверил,
что эта бумага, которую дядя называл купчей крепостью, лишает
меня и сестры и Сергеевки; кроме мучительной скорби о таких великих потерях,
я был раздражен и уязвлен
до глубины сердца таким наглым обманом.
Дело происходило поутру;
до самого обеда
я рвался и плакал; напрасно Евсеич убеждал
меня,
что нехорошо так гневаться, так бранить дяденьку и драться с Петром Николаичем,
что они со
мной только пошутили,
что маленькие девочки замуж не выходят и
что как же можно отнять насильно у нас Сергеевку?
Мать, которая страдала больше
меня, беспрестанно подходила к дверям, чтоб слышать,
что я говорю, и смотреть на
меня в дверную щель; она имела твердость не входить ко
мне до обеда.
Мать не хотела сделать никакой уступки, скрепила свое сердце и, сказав,
что я останусь без обеда,
что я останусь в углу
до тех пор, покуда не почувствую вины своей и от искреннего сердца не попрошу Волкова простить
меня, ушла обедать, потому
что гости ее ожидали.
Напрасно мать уверяла
меня,
что она не поедет в Сергеевку
до тех пор, покуда не вырастет трава:
я все думал,
что нам мешает река и
что мы оттого не едем,
что она не вошла в берега.
В самом деле,
я был
до того искусан комарами,
что лицо, шея и руки у
меня распухли.
Что же касается
до комаров, то
я никогда и нигде, во всю мою жизнь, не встречал их в таком множестве, да еще в соединении с мушкарою, которая, по-моему, еще несноснее, потому
что забивается человеку в рот, нос и глаза.
Сердце мое почувствовало,
что моя Сергеевка не крепкая, и
я не ошибся [Вся Сергеевская земля
до сих пор находится в споре, и тридцать душ крестьян, на ней поселенных, имеют землю в общем владении с деревнями Киишки и Старым Тимкиным.
Когда
я лег спать в мою кроватку, когда задернули занавески моего полога, когда все затихло вокруг, воображение представило
мне поразительную картину; мертвую императрицу, огромного роста, лежащую под черным балдахином, в черной церкви (
я наслушался толков об этом), и подле нее, на коленях, нового императора, тоже какого-то великана, который плакал, а за ним громко рыдал весь народ, собравшийся такою толпою,
что край ее мог достать от Уфы
до Зубовки, то есть за десять верст.
Скоро наступила жестокая зима, и мы окончательно заключились в своих детских комнатках, из которых занимали только одну. Чтение книг, писанье прописей и занятия арифметикой, которую
я понимал как-то тупо и которой учился неохотно, — все это увеличилось само собою, потому
что прибавилось времени: гостей стало приезжать менее, а гулять стало невозможно. Доходило дело даже
до «Древней Вивлиофики».
Она знала,
до чего я был охотник, и сейчас стала просить, чтоб
я почитал ей книжку, которая лежала в боковой сумке; но
я не стал даже и читать, так
мне было грустно.
Почему было поступлено против его воли —
я до сих пор не знаю, но помню,
что говорили о каких-то важных причинах.
Что мне было
до того,
что с гор бежали ручьи,
что показались проталины в саду и около церкви,
что опять прошла Белая и опять широко разлились ее воды!
Я просил отца застрелить уточку, но отец отвечал,
что «уточки далеко и
что никакое ружье не хватит
до них».
Видно, за ужином было шумно и весело, потому
что часто долетал
до меня через столовую громкий говор и смех гостей.
Я не мог вынести этого взгляда и отвернулся; но через несколько минут, поглядев украдкой на швею, увидел,
что она точно так же, как и прежде, пристально на
меня смотрит;
я смутился, даже испугался и, завернувшись с головой своим одеяльцем, смирно пролежал
до тех пор, покуда не встала моя мать, не ушла в спальню и покуда Евсеич не пришел одеть
меня.
Я знал,
что есть господа, которые приказывают, есть слуги, которые должны повиноваться приказаниям, и
что я сам, когда вырасту, буду принадлежать к числу господ и
что тогда
меня будут слушаться, а
что до тех пор
я должен всякого просить об исполнении какого-нибудь моего желания.
Скоро Филипп пришел с своей добычей: это был кряковый селезень, как
мне сказали,
до того красивый пером,
что я долго любовался им, рассматривая его бархатную зеленую голову и шею, багряный зоб и темно-зеленые косички в хвосте.
Нужно ли говорить,
что я не заснул
до окончания сказки,
что, напротив,
я не спал долее обыкновенного?
Сказка
до того возбудила мое любопытство и воображение,
до того увлекла
меня,
что могла бы вылечить от сонливости, а не от бессонницы.
Бабушка не хотела разгавливаться
до полученья петой пасхи и кулича, но мать сказала,
что будет пить чай со сливками, и увела
меня с собою.
Как скоро весть об этом событии дошла
до нас, опять на несколько времени опустел наш дом: все сбегали посмотреть утопленника и все воротились с такими страшными и подробными рассказами,
что я не спал почти всю ночь, воображая себе старого мельника, дрожа и обливаясь холодным потом.
Я дошел
до мысли,
что я дурной, неблагодарный сын, которого все должны презирать.
Я сказал все, потому
что тогда удил всякий, кто мог держать в руке удилище, даже некоторые старухи, ибо только в эту пору, то есть с весны, от цвета черемухи
до окончания цвета калины, чудесно брала крупная рыба, язи, головли и лини.
С особенною живостью припоминаю
я,
что уже незадолго
до его смерти, очень больному, прочел
я ему стихи на Державина и Карамзина, не знаю кем написанные, едва ли не Шатровым.
Я порядочно трусил, хотя много читал,
что не должно бояться грома; но как же не бояться того,
что убивает
до смерти?
Мне очень было неприятно,
что в продолжение всего обеда мать насмехалась над охотой брать грибы и особенно над моим отцом, который для этой поездки отложил
до завтра какое-то нужное по хозяйству дело.
Отец с матерью ни с кем в Симбирске не виделись; выкормили только лошадей да поели стерляжьей ухи, которая показалась
мне лучше,
чем в Никольском, потому
что той
я почти не ел, да и вкуса ее не заметил:
до того ли
мне было!.. Часа в два мы выехали из Симбирска в Чурасово, и на другой день около полден туда приехали.
Посмотрю
я, какая ты охотница
до яблок?» Мать с искреннею радостью обнимала приветливую хозяйку и говорила,
что если б от нее зависело, то она не выехала бы из Чурасова.
Мать, видя,
что я весь дрожу от страха, стала уговаривать отца остаться
до утра.
Я открыл их тогда, когда услышал,
что до берегу недалеко.
После
я имел это письмо в своих руках — и был поражен изумительным тактом и даже искусством, с каким оно было написано: в нем заключалось совершенно верное описание кончины бабушки и сокрушения моего отца, но в то же время все было рассказано с такою нежною пощадой и мягкостью,
что оно могло скорее успокоить,
чем растравить горесть Прасковьи Ивановны, которую известие о смерти бабушки
до нашего приезда должно было сильно поразить.
Если
я только замолчу, то он ничего не сделает, пожалуй,
до тех самых пор, покуда вы не выйдете замуж; а как неустройство вашего состояния может помешать вашему замужству и лишить вас хорошего жениха, то
я даю вам слово,
что в продолжение нынешнего же года все будет сделано.
Что касается
до вредного влияния чурасовской лакейской и девичьей, то мать могла быть на этот счет совершенно спокойна: все как будто сговорились избегать нас и ничего при нас не говорить. Даже Иванушка-буфетчик перестал при нас подходить к Евсеичу и болтать с ним, как бывало прежде, и Евсеич, добродушно смеясь, однажды сказал
мне: «Вот так-то лучше! Стали нас побаиваться!»
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли
до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, //
Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви
до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и
я, // Уверен будучи душою, //
Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И
что потом с улыбкой злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет
я мог соврать.
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, //
Я перестану быть поэтом, // В
меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь
до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства //
Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж
я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало,
я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня!
до того ли? //
Что нужды
мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна
я… // Да
что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
—
Я приехал вам объявить сообщенное
мне извещение,
что вы находитесь под судом
до времени окончания решения по вашему делу.