Неточные совпадения
Сестрицу
я любил сначала больше всех игрушек, больше матери, и любовь эта выражалась беспрестанным желаньем ее видеть и чувством жалости:
мне все казалось, что ей холодно, что она голодна и что ей
хочется кушать;
я беспрестанно хотел одеть ее своим платьицем и кормить своим кушаньем; разумеется,
мне этого
не позволяли, и
я плакал.
Наконец, «Зеркало добродетели» перестало поглощать мое внимание и удовлетворять моему ребячьему любопытству,
мне захотелось почитать других книжек, а взять их решительно было негде; тех книг, которые читывали иногда мой отец и мать,
мне читать
не позволяли.
Дедушку с бабушкой
мне также
хотелось видеть, потому что
я хотя и видел их, но помнить
не мог: в первый мой приезд в Багрово
мне было восемь месяцев; но мать рассказывала, что дедушка был нам очень рад и что он давно зовет нас к себе и даже сердится, что мы в четыре года ни разу у него
не побывали.
Я отвечал, что маменька
не увидит, что
я спрячусь в полог, когда
захочется плакать; поцеловал руку у дедушки и побежал к матери.
Он добрый, ты должен любить его…»
Я отвечал, что люблю и, пожалуй, сейчас опять пойду к нему; но мать возразила, что этого
не нужно, и просила отца сейчас пойти к дедушке и посидеть у него: ей
хотелось знать, что он станет говорить обо
мне и об сестрице.
Я сейчас попросился гулять в сад вместе с сестрой; мать позволила, приказав
не подходить к реке, чего именно
я желал, потому что отец часто разговаривал со
мной о своем любезном Бугуруслане и
мне хотелось посмотреть на него поближе.
Видя мать бледною, худою и слабою,
я желал только одного, чтоб она ехала поскорее к доктору; но как только
я или оставался один, или хотя и с другими, но
не видал перед собою матери, тоска от приближающейся разлуки и страх остаться с дедушкой, бабушкой и тетушкой, которые
не были так ласковы к нам, как
мне хотелось,
не любили или так мало любили нас, что мое сердце к ним
не лежало, овладевали
мной, и мое воображение, развитое
не по летам, вдруг представляло
мне такие страшные картины, что
я бросал все, чем тогда занимался: книжки, камешки, оставлял даже гулянье по саду и прибегал к матери, как безумный, в тоске и страхе.
Он начал
меня учить чистописанию, или каллиграфии, как он называл, и заставил выписывать «палочки», чем
я был очень недоволен, потому что
мне хотелось прямо писать буквы; но дядя утверждал, что
я никогда
не буду иметь хорошего почерка, если
не стану правильно учиться чистописанию, что наперед надобно пройти всю каллиграфическую школу, а потом приняться за прописи.
Дорога в Багрово, природа, со всеми чудными ее красотами,
не были забыты
мной, а только несколько подавлены новостью других впечатлений: жизнью в Багрове и жизнью в Уфе; но с наступлением весны проснулась во
мне горячая любовь к природе;
мне так
захотелось увидеть зеленые луга и леса, воды и горы, так
захотелось побегать с Суркой по полям, так
захотелось закинуть удочку, что все окружающее потеряло для
меня свою занимательность и
я каждый день просыпался и засыпал с мыслию о Сергеевке.
Очень
не хотелось мне идти, но
я уже столько натешился рыбною ловлею, что
не смел попросить позволенья остаться и, помогая Евсеичу обеими руками нести ведро, полное воды и рыбы, хотя в помощи моей никакой надобности
не было и
я скорее мешал ему, — весело пошел к ожидавшей
меня матери.
Кумыс приготовлялся отлично хорошо, и мать находила его уже
не так противным, как прежде, но
я чувствовал к нему непреодолимое отвращение, по крайней мере, уверял в том и себя и других, и хотя матери моей очень
хотелось, чтобы
я пил кумыс, потому что
я был худ и все думали, что от него потолстею, но
я отбился.
Очень
мне хотелось посмотреть этой ловли, но мать
не пустила.
Мне было жаль дедушки, но совсем
не хотелось видеть его смерть или быть в другой комнате, когда он, умирая, станет плакать и кричать.
Между прочим, мать рассказывала
мне, как ей
не хочется уезжать на житье в деревню.
Мне очень
хотелось посмотреть эту охоту, но мать
не пускала.
Когда тебе
захочется меня видеть — милости прошу;
не захочется — целый день сиди у себя:
я за это в претензии
не буду;
я скучных лиц
не терплю.
В прошлом лете
я не брал в руки удочки, и хотя настоящая весна так сильно подействовала на
меня новыми и чудными своими явлениями — прилетом птицы и возрождением к жизни всей природы, — что
я почти забывал об уженье, но тогда, уже успокоенный от волнений, пресыщенный, так сказать, тревожными впечатлениями,
я вспомнил и обратился с новым жаром к страстно любимой
мною охоте, и чем ближе подходил
я к пруду, тем нетерпеливее
хотелось мне закинуть удочку.
Мне тоже
захотелось выудить что-нибудь покрупнее, и хотя Евсеич уверял, что
мне хорошей рыбы
не вытащить, но
я упросил его дать
мне удочку побольше и также насадить большой кусок.
Мне стало как-то скучно и
захотелось домой; но отец и Евсеич и
не думали возвращаться и, конечно, без
меня остались бы на пруду до самого обеда.
На третий день
мне так уже
захотелось удить, что
я, прикрываясь своим детским возрастом, от которого, однако, в иных случаях отказывался, выпросился у матери на пруд поудить с отцом, куда с одним Евсеичем
меня бы
не отпустили.
Не мог
я не верить матери, но отцу
хотелось больше верить.
Мне так было весело на сенокосе, что
не хотелось даже ехать домой, хотя отец уже звал
меня.
Сад с яблоками, которых
мне и есть
не давали,
меня не привлекал; ни уженья, ни ястребов, ни голубей, ни свободы везде ходить, везде гулять и все говорить, что
захочется; вдобавок ко всему,
я очень знал, что мать
не будет заниматься и разговаривать со
мною так, как в Багрове, потому что ей будет некогда, потому что она или будет сидеть в гостиной, на балконе, или будет гулять в саду с бабушкой и гостями, или к ней станут приходить гости; слово «гости» начинало делаться
мне противным…
Милой моей сестрице также
не хотелось ехать в Чурасово, хотя собственно для нее тамошнее житье представляло уже ту выгоду, что мы с нею бывали там почти неразлучны, а она так нежно любила
меня, что в моем присутствии всегда была совершенно довольна и очень весела.
Тебе
хотелось помолиться казанским чудотворцам, ты
не любишь дня своего рождения (
я и сама
не люблю моего) — чего же лучше? поезжай в Казань с Алексеем Степанычем.
Вот и собирается тот купец по своим торговым делам за море, за тридевять земель, в тридевятое царство, в тридесятое государство, и говорит он своим любезным дочерям: «Дочери мои милые, дочери мои хорошие, дочери мои пригожие, еду
я по своим купецкиим делам за тридевять земель, в тридевятое царство, тридесятое государство, и мало ли, много ли времени проезжу —
не ведаю, и наказываю
я вам жить без
меня честно и смирно; и коли вы будете жить без
меня честно и смирно, то привезу вам такие гостинцы, каких вы сами похочете, и даю
я вам сроку думать на три дня, и тогда вы
мне скажете, каких гостинцев вам
хочется».