Коронованный рыцарь (Гейнце Н. Э., 1895)

XVI

Меры приняты

Ирена продолжала лежать недвижимо в своем роскошном будуаре. Мысли ее, несмотря на тяжесть головной боли, были всецело поглощены описанной нами последней сценой с Олениным.

Она уже тогда поняла, что переполнила чашу терпения своего пленника и что он на самом деле мог ее ударить, если бы она не поспешила выскользнуть из комнаты. Она даже вздрогнула, точно почувствовав на своей спине удар чубука.

«Ударить! — думала она далее. — Что же, если бы он и ударил… Я бы ведь тоже не осталась в долгу и изуродовала бы его, не долго думая, я бы в кровь исцарапала ему лицо…»

Ирена машинально перевела свой усталый взгляд на свои выхоленные руки, с длинными, розовыми, острыми ногтями.

Этими ногтями действительно можно было нанести глубокие царапины.

«Зачем, зачем я не сделала этого… — мелькнула у нее мысль. — Он бы поневоле несколько недель высидел бы дома, а за это время я могла бы повлиять на Кутайсова и сама, и через Генриетту… Он сумел бы настроить государя против сватовства императрицы, а быть может и она сама, не видав выбранного ею жениха для Похвисневой несколько времени, забыла бы о нем и о своем плане».

«Если бы ударил… Это еще ничего… Теперь он может сделать хуже… Он может признаться во всем государыне, даже государю… Они к нему благоволят и, кто знает, как могут посмотреть на его поступок, быть может, только, как на шалость, а не как на преступление… Он может это сделать сегодня, завтра, а она не успеет через того же Кутайсова представить государю все в ином свете… Да и как говорить об этом с Шевалье, с Кутайсовым, ведь это значит идти на огласку… А если он не скажет, если он, послушный ее требованию, откажется от женитьбы на Похвисневой… Он может сделать это… Он все-таки, как бы то ни было, честный человек… Тогда он по-прежнему будет принадлежать ей, хотя и связанный преступлением, поневоле, но что же из этого…»

Жажда подчинения этого человека, готового выскользнуть из-под ее власти, сделалась уже вопросом ненасытного самолюбия и себялюбия Ирены. Почти бессилие чар ее красоты над ползавшим еще недавно у ее ног в припадках страсти Виктором Павловичем выводило ее из себя. В сущности она теперь даже не любила его, она его ненавидела, и знай она, что разлука с ней принесет ему хотя малейшую боль, она не задумалась бы прогнать его.

Теперь же она хотела опутать его как можно крепче, приковать совершенно к себе; так как знала, что именно это заставляет его переносить страшные страдания.

Она наслаждалась этими страданиями когда-то страстно любимого, но теперь еще страстнее ненавидимого ею человека.

Она понимала, что оба они стоят на вулкане, и последняя сцена с Олениным была уже предвестницей близкого взрыва.

Надо было подготовиться, принять меры, чтобы от него пострадал только он, этот ненавистный человек, смерть которого у ее ног, смерть мучительная, доставила бы ей высокое наслаждение.

На этой мысли Ирену Станиславовну застала вошедшая неслышною походкою Цецилия Сигизмундовна. Она мало изменилась. Та же худая, высокая фигура, тот же слой белил и румян на лице, делающий ее похожей на восковую куклу, и та же черная одежда мальтийки.

Тетка приблизилась к племяннице. Последняя, казалось, даже не заметила ее.

— Рена, Рена… — шепотом окликнула ее Цецилия Сигизмундовна.

Ирена молчала.

Это молчание, видимо, совершенно не удивило Цецилию Сигизмундовну и она продолжала:

— Там пришел Владислав и хочет тебя неприменно видеть…

Ирена Станиславовна повела глазами на говорившую, но не промолвила ни звука.

— Он говорит, — спокойно продолжала тетка, видимо привыкшая к такому способу беседы со своей племянницей, — что ему надо сообщить тебе нечто, касающееся твоего мужа.

— Мужа, — лениво повторила Ирена Станиславовна. — Кстати, соберите со всех управляемых вами его имений как можно более наличных денег… Слышите, как можно более…

— Как же, Рена, более… ведь оброки уже получены.

— Надо взять, что возможно, продать леса на сруб, отпускать на волю, делать все, чтобы было больше денег… Слышите, больше.

— Но можно продешевить… разорить, — заикнулась было Цецилия Сигизмундовна.

— Дешевите, разоряйте… так надо!.. Слышите, так надо…

— Слышу.

— И главное, не теряйте времени.

— Ты меня пугаешь, Ирена, разве он?.. — прошептала Цецилия Сигизмундовна.

— Разве он, разве он… — вдруг опустила ноги на пол Ирена Станиславовна и даже выпрямилась на канапе. — Это не ваше дело, что он… Я говорю, значит надо делать, вы знаете, что я даром не говорю.

— Хорошо, хорошо, сделаю, не волнуйся.

Она замолчала, опустившись на одно из кресел, стоявших около канапе.

Ирена тоже сидела молча, нахмурив брови.

— Что же сказать Владиславу? — после некоторой паузы, задала вопрос старуха.

— Пусть войдет, мне теперь лучше.

Цецилия Сигизмундовна встала и также бесшумно удалилась, как вошла.

Через несколько минут в ту же дверь вошел Владислав Станиславович Родзевич.

— А ты все больна? — подошел он к сестре и нежно поцеловал ее руку.

— У меня очень расстроены нервы… не говори так громко, — уронила Ирена.

Владислав Станиславович сел на кресло, за несколько минут перед тем покинутое его теткой.

— Охота тебе, я повторяю тебе это не первый раз, расстраивать себя из-за пустяков, — продолжал Родзевич, сдерживая, насколько мог, свой густой бас.

— Хороши пустяки… разбитая жизнь! Вы, мужчины, этого не понимаете! — раздраженно отвечала Ирена. — Что ты еще узнал о нем? — вдруг перебила она сама себя вопросом.

— Это впереди, и не волнуйся, пожалуйста, так как это только утешительно. Но сперва я не могу оставить без возражения сейчас сказанные тобою слова. Разбитая жизнь… Чем это она разбита? Сколько женщин, в твоем положении, считали бы себя более чем счастливыми.

— Счастливыми! — нервно захохотала Ирена. — Может быть, но мне жаль тебя, милый брат!

Она остановилась.

— Меня? — удивленно переспросил ее Владислав Станиславович.

— Да, тебя…

— Почему же?

— С плохими же ты женщинами сталкивался на своем пути, если многие из них считали бы себя счастливыми в моем положении… А, может быть, ты очень невысокого мнения лично о моей особе, тогда мне остается только тебя поблагодарить…

— Не понимаю, чего тебе недостает? Ты молода, хороша, богата…

— И ты думаешь, это все?..

— Думаю.

— Но ты забываешь положение в обществе… уважение…

— Разве кто-нибудь осмеливается тебя не уважать?

Глаза Родзевича сверкнули и он выпалил эти слова, как из трубы.

— Боже, как ты кричишь!.. — воскликнула Ирена Станиславовна.

— Я говорю не о том неуважении, от которого идут под защиту мужей и братьев… — продолжала она. — Но я для всех девушка, а в жизни девушек вообще есть срок, когда репутация их становится сомнительной… Моя же жизнь сложилась так, что для этой репутации слишком много оснований… В каком обществе вращаюсь я? Среди французских актрис и эмигрантов, а между тем, как жена гвардейского офицера, дворянина, как Оленина, я могла бы добиться приема ко двору, чего добилась же эта мерз…

Она вдруг остановилась от нервных спазм, сжавших ей горло.

— Успокойся же, успокойся… — прошептал Владислав Станиславович.

— Не могу и не хочу я успокаиваться… — начала снова она голосом, в котором слышно было крайнее раздражение, — чем я Оленина, урожденная Родзевич, хуже хоть той же Скавронской, которая играет при дворе такую роль и выходит замуж за красавца — графа Литта… Ты видел ее?..

Родзевич сделал утвердительный кивок головою.

— Что же я хуже ее, что ли?..

— Нет, не хуже, а гораздо лучше… — серьезно отвечал он.

— Вот то-то же… А я, обесчещенная, опозоренная по милости этого негодяя, должна теперь еще переносить все муки женщины, которая надоела своему любовнику и которая даже не может отмстить ему, заведя другого… Я должна еще буду, к довершению всего, сделаться свидетельницей его счастья с другой.

— С кем это?

— С этой… Я не хочу называть ее имени… Ты знаешь…

— Если ты говоришь о браке его с Похвисневой, который, как говорят, задумала императрица, то можешь успокоиться… Этот брак не состоится.

— Не состоится? Почему? Откуда ты знаешь? — забросала Ирена Станиславовна вопросами брата, даже не обратив внимания на его громкий голос, который он снова забыл сдержать.

— Он является неподходящим женихом для такого лица, которое имеет виды на красавицу…

— На какую красавицу?

— На Похвисневу…

— И она, по-твоему, красива? Она отвратительна…

— Не знаю, как на твой вкус… Женщины, да еще красивые, плохие судьи чужой красоты… По-моему, она очень хороша…

Ирена Станиславовна сделала презрительное движение плечами.

— Этот брак, значит, не входит в расчеты Кутайсова?

— Да.

— Почему же? Разве ему не все равно, кому ни сбыть свою любовницу?

— В том-то и сила, что она еще ею не состоит, а для того, чтобы достичь этого, ему надо ее выдать замуж…

— За сговорчивого мужа…

— Конечно… А таким не будет влюбленный в нее до безумия Оленин…

— Как знать…

— Не как знать… Ты сама это хорошо знаешь… А потому ему и не видать Похвисневой, как своих ушей…

— Откуда ты все это знаешь?

— От самого Кутайсова, или, лучше сказать, от патера Билли, который только что подслушал его разговор с Генриеттой Шевалье…

— Что за вздор! Станет Кутайсов поверять Генриетте свои любовные тайны…

— О, женщины, женщины, как вы скоры на выводы… Неужели ему надо было поверять их ей в буквальном смысле, чтобы для патера, который подслушал их разговор, и для меня и Грубера, которым он его передал, нельзя было бы догадаться о невысказанных мыслях этого сладострастного турка.

— Что же вы вывели? И какой это был разговор?

— Вывели то, что ему надо человека титулованного, но бедного, которого он мог бы купить в мужья Зинаиды Похвисневой и который был бы относительно своей жены тем же, чем состоит майор де Шевалье относительно Генриетты…

— Какой же был это разговор, из которого вы могли сделать такой вывод?

— Генриетта рассказала Кутайсову о своем знакомстве с графом Казимиром…

— С графом Казимиром? — побледнела Ирена и схватилась рукой за голову.

— Что с тобой?

— Ничего… ничего… Продолжай… Это пройдет… Это… мигрень…

— Она рассказала ему о его стесненном положении… И он тотчас же согласился заняться устройством его судьбы… Он даже подумал при ней вслух: «Хорош, граф, беден, — это и надо».

— Вот как!.. — кинула, видимо, перенявшая некоторые привычки от Оленина, Ирена.

— Генриетта потребовала от него объяснения этих слов, сделала ему сцену ревности и добилась того, что он сказал ей, что хочет женить графа на Похвисневой… Что он друг ее родителей, которые спят и видят пристроить свою дочь за титулованного мужа… Что за деньгами они не погонятся, так как сами люди богатые…

— И Генриетта поверила?..

— Не думаю, она слишком умна для этого, но поэтому-то она и сделала вид, что поверила… Затем Иван Павлович ушел.

— А Генриетта?

— Позвала патера Билли и передала ему этот разговор, — он так, по крайней мере, сказал нам, но я продолжаю думать, что он его подслушал, на то он иезуит и всегда торчит около будуара, в комнате Люси, — и велела передать графу Казимиру, чтобы он завтра или послезавтра отправился бы утром во дворец, к Кутайсову.

Он замолчал.

Ирена сидела, снова уставившись в одну точку и видимо что-то усиленно обдумывала.

— Это Люси, между прочим, преславная девчонка… Смерть люблю вздернутые носики… Патер кажется в ее комнате убивает двух зайцев.

Родзевич захохотал.

Ирена вздрогнула и посмотрела на брата.

Она не слыхала его последней фразы.

— Видишь ли, — начал он, — все устроится иначе, ты можешь быть спокойна за своего Оленина, а граф Казимир совершенно неожиданно поправит свои далеко не блестящие финансы…

— Этому браку тоже не бывать! — вдруг сказала Ирена Станиславовна.

Владислав Станиславович удивленно посмотрел на нее и даже развел руками.

— Этого я уж совсем не понимаю…

— Нечего тебе и понимать… Говорю не бывать, значит не бывать… Уйди, я лягу.

Родзевич вышел, окинув Ирену недоумевающим взглядом.

Оглавление

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я