Коронованный рыцарь (Гейнце Н. Э., 1895)

XII

В будуаре актрисы

В роскошно убранном, уютном будуаре, перед громадным трюмо, стояла молодая женщина лет двадцати шести, одетая в греческую тунику, ярко красного цвета, и в сандалях на миниатюрных ножках.

Брюнетка с матовым цветом лица, с тонким, строгим профилем, она и по типу, и по статной высокой фигуре подходила к своему классическому костюму.

Красавица приятным певучим голосом старательно читала наизусть стихи Расина из его трагедии «Ифигения», наблюдая в зеркало за выражением своего подвижного лица и за своими жестами.

Это была Генриетта Шевалье, изучавшая заглавную роль трагедии для своего бенефиса.

Она была так углублена в свое занятие, что не заметила, как дверь ее будуара отворилась и в нее вошел высокий, статный мужчина лет за сорок. Спокойствие, с которым он проник в это святилище артистки, куда стремились мечтами тысячи сердец петербургских театралов, доказывало, что он здесь завсегдатай, скажем более, хозяин.

Генриетта стояла спиной к двери, и только когда Иван Павлович Кутайсов — это был он — подошел к ней сзади и взял ее обеими руками за тонкую талию, она обернулась и подарила посетителя обворожительной улыбкой.

— Ах, Жан, вот кстати… Ты посмотришь, хорош ли этот костюм, который я сделала себе для роли Ифигении, а также и прослушаешь роль.

Она взяла его за подбородок своею изящной ручкой, от которой на него пахнуло целой волной восхитительных ароматов, и запечатлела на его губах звонкий поцелуй.

— Садись, — усадила Генриетта Ивана Павловича на стоявшее против зеркала канапе.

Он охватил левой рукой ее талию и усадил было к себе на колени.

— Изомнешь тунику… — вырвалась она. — хороша?

— Очень… — отвечал он, пожирая ее влюбленными глазами. — Умница, что послушалась. Этот цвет теперь любимый цвет императора, как цвет мальтийского ордена; прежде он любил зеленый — любимый цвет Нелидовой, теперь этот цвет приводит его в раздражение… Прими это во внимание при следующих костюмах. Зеленого цвета не должно быть совершенно.

— Ах, как он хорош, как хорош! — вдруг воскликнула Генриетта.

— Кто? — спросил Кутайсов и глаза его омрачились.

— Но ты, mon viecx turc, все-таки лучше, а потому не надо делать таких страшных глаз, — уже сама, не заботясь о том, что может смять тунику, примостилась она на колени к Ивану Павловичу и обвила его за шею точно выточенными из слоновой кости руками.

— Да кто же он?

— Граф Свенторжецкий.

— Не слыхал…

— И не мудрено, ты его не видал еще… Мне представил его вчера в уборной Владислав Родзевич.

— Брат Ирены… Он приехал?

— На днях. Ведь он тоже принадлежит к мальтийскому ордену.

— А… А граф… как его?..

— Свенторжецкий… Также приехал из Москвы и тоже несколько времени тому назад.

— Богат?

Артистка отрицательно покачала головой.

— Хорош, говоришь?

— Очень.

— Хорош, беден, граф… — как бы про себя, сказал Кутайсов. — Это и надо.

— Что надо? — спросила Генриета.

— Ничего, это я так, сображаю.

— Государственная тайна… Секрет, — надула губки молодая женщина и сорвавшись с колен, отошла в угол комнаты, где и села на софу.

— Чего же ты рассердилась? — тревожно спросил Кутайсов.

— У вас, — она сделала на этом слове ударение, — с некоторых пор от меня все тайны, да секреты.

— Какие тайны, какие секреты?.. Поди сюда.

— Не пойду…

— Поди же, не глупи.

— Не пойду… Идите отсюда, мне надо заниматься, не успеешь очнуться, как подойдет день бенефиса.

— И ты будешь иметь прежний успех… Как идет запись?

— Не ваше дело.

— Перестань, неужели ты рассердилась серьезно?..

— С некоторых пор я замечаю, что я вам в тягость… Что у вас какие-то планы, соображения, в которых я не играю никакой роли… Пожалуйста, не стесняйтесь, я не умру, если вы меня и бросите…

— Еще бы, если бы мне в самом деле тебя бросить, то сколько бы народу кинулось поднимать…

— Я думаю…

— Но я не собираюсь… — встал со своего места и подошел к софе, на которой полулежала артистка, Иван Павлович. — Разлюбить тебя, оставить, но ведь ты сама хорошо знаешь, что лучше тебя нет женщин в Петербурге.

Он опустился на скамеечку у ног Генриетты.

— Было время, когда вы на самом деле это думали…

— Думал и думаю.

— С некоторого времени я… отодвинулась на второй план…

— Ты… сумасшедшая.

Он взял ее за обе руки и покрыл их поцелуями.

— Не лицемерь… Я все знаю…

Генриетта делала вид, что отнимает руки.

— Что все?

— Что я теперь в твоем сердце занимаю второе место, а первое…

Она остановилась.

— Продолжай… Кто же занимает первое?.. Я предчувствую какую-то сплетню.

— Совсем не сплетня, а правда…

— Кто же?

— Не скажу…

— Значит ты все сочиняешь…

— Далеко не сочиняю… фрейлина Похвиснева…

Иван Павлович изменился в лице, но тотчас же сдержался и расхохотался самым простодушным смехом.

«Он, кажется, у меня выучился играть!» — подумала Шевалье, очень хорошо осведомленная об отношениях своего покровителя к Зинаиде Владимировне.

— Эта кукла… — наконец, перестав хохотать, проговорил Кутайсов.

— Кукла… — повторила Генриета.

— Да, конечно же, красивая кукла… Она нравится государю… — добавил он шепотом. — Не знаю, что он нашел в ней…

— Вот как… Ты начал уже раскрывать передо мной государственные тайны…

Генриетта очень хорошо знала также, какая участь постигла эту кандидатку на место Нелидовой.

— Надо же тебя разуверить…

— Но мы отвлеклись… Объясни мне все-таки… Что ты думал, сказав: хорош, беден, граф, это и надо…

— Просто, я думал его женить…

— Женить… на ком?

— На той же Похвисневой.

— Это интересно…

Она вспомнила, что патер Билли говорил ей, что, вероятно, граф теперь постарается выдать замуж предмет своего увлечения, так как не решится на интригу с фрейлиной — любимицей государыни. Слова Ивана Павловича подтверждали догадку хитрого иезуита.

— Тебе-то какая забота сватать фрейлину… или это тоже входит в круг твоих придворных обязанностей?

Шпилька актрисы попала в самое больное место Ивана Павловича.

Он тяготился давно неопределенностью своего положения близкого к государю человека, но его величество упорно не назначал его на какую-нибудь должность.

Какие причины руководили в данном случае Павлом Петровичем — неизвестно.

Кутайсов, однако, ограничился лишь небольшой паузой и отвечал спокойным тоном:

— Я хорошо знаком с ее отцом и матерью, которые спят и видят выдать свою дочь за титулованного жениха… Средств им не нужно, так как они сами люди богатые, да и государыня не оставит свою любимицу без царского приданного… Мужу ее дадут место. Всем будет хорошо…

— Всем… — повторила как-то загадочно актриса. — Отчего же ты мне не сказал все это ранее… Всегда сперва рассердишь…

— Ну, прости…

— В последний раз…

Она обвила рукою его шею и, наклонившись, поцеловала его в лоб.

— Твоя мысль мне понравилась… На самом деле он так хорош, что о нем стоит позаботиться…

— Я с удовольствием сниму с тебя эту заботу… Вы, женщины, в своих заботах о красивых мужчинах незаметно для себя переходите границы.

— Смотри, чтобы и твоя забота о хорошенькой девушке не страдала бы такой же безграничностью… Обо мне не заботься, если я захочу изменить, я скажу прямо, вилять не буду…

Она подчеркнула последнюю фразу.

— Прислать его к тебе? — спросила она после маленькой паузы.

— А ты его увидишь?..

— Нет, я заеду к Ирене и попрошу ее передать ему через брата…

— Хорошо, пришли.

— Когда?

— Когда хочешь, утром…

— Хорошо… — вскочила она с софы, — а теперь слушай роль и давай реплики.

Она взяла со стола книжку и перебросила ее Ивану Павловичу, оставшемуся сидеть на скамейке. Кутайсов, знавший прекрасно французский язык, постоянно репетировал роли со своей ненаглядной Генриеттой. Шевалье увлеклась чтением стихов и прорепетировала всю свою большую роль. Иван Павлович, забывший о маленькой буре, был в положительном восторге.

Время летело незаметно.

Посмотрев на часы, он увидал, что его отсутствие из дворца было слишком продолжительным.

— Однако, мне пора… Прощай, моя кошечка… До свиданья…

Он обнял и горячо поцеловал Генриетту.

— Так я поеду сейчас же к Ирене.

— Хорошо, скажи ей, что я целую ее ручки…

— Можно, к ней я не ревную…

— Тебе ли к кому-нибудь ревновать…

— Льстец…

Иван Павлович вышел из будуара.

Генриетта несколько минут стояла с глазами, уставленными на дверь, которую закрыл за собой Кутайсов. Видимо, она что-то обдумывала.

Прошло несколько минут. Шевалье подошла к висевшей на стене сонетке и дернула ее. Через минуту из маленькой, едва заметной в стене второй двери появилась изящная камеристка артистки — тоже француженка — Люси.

— Патер Билли здесь? — спросила ее Генриета.

— Господин патер пришли почти вслед за monsieur.

— Где же он?

— У меня в комнате.

— У тебя?

— Он так пожелал.

— Уж не ухаживает ли за тобою господин патер?

Люси вскинула на свою барыню плутовские глазки и фыркнула своим сильно приподнятым кверху носиком. Генриетта вспомнила, что вчера Владислав Родзевич насмешил ее до слез в уборной, уверяя, что курносые женщины обладают драгоценным свойством целоваться, не задерживая дыхания — они дышут носом.

Она и теперь звонко расхохоталась.

Люси удивленно посмотрела на нее, не понимая причины смеха.

— Так патер за тобой не ухаживал?

— Нет, он занят был совсем другим.

— Чем же?

— Он стоял у этой двери…

Люси указала на дверь, в которую вошла.

— А, понимаю… ему было некогда и, конечно, не до тебя… Но не беспокойся, у тебя скоро прибавится обожателем… Один приезжий поляк вчера мне доказывал драгоценное свойство вздернутых носиков…

— Какое же?

— Их обладательницы могут дарить своих возлюбленных продолжительными поцелуями…

— Ах, madame, ведь это правда… правда… мне это тоже говорили.

— Многие? — захохотала снова Генриетта.

Люси скромно потупила глазки.

— Позови сюда патера и принеси две чашки шоколада.

Люси исчезла за дверью, на пороге которой через минуту появился патер Билли.

Это был маленького роста кругленький человечек, с гладко выбритым розоватым лицом, толстыми губами и маленькими бегающими глазками, подергивавшимися при взгляде на хорошенькую женщину такою маслянистою влагою, что вопрос о возможности ухаживания патера Билли за миловидною Люси, заданный последней Генриеттой, видимо имел свои основания.

— Мир дому сему!.. — произнес патер по-латыни.

— Садитесь, есть дело… — просто приветствовала его Шевалье.

Патер опустился на кресло около маленького стола и сложил свои белые, выхоленные руки на живот.

Генриетта села на другое кресло у того же стола.

Маленькая дверь снова отворилась и Люси внесла на серебряном подносе две чашки дымящегося, ароматного шоколада.

— Поставь сюда, — указала ей на столик Генриетта.

Люси исполнила приказание и удалилась, плотно затворив за собой дверь.

— Вам, конечно, не надо говорить, что у меня был сейчас Кутайсов…

Патер молча кивнул головой.

— Не надо, вероятно, и сообщать моего разговора с ним… Вы его слышали… Не даром Люси даже обиделась вашей к ней невнимательностью.

Генриетта захохотала. Патер Билли молчал и только возвел очи к небу, как бы прося его быть свидетелем возведенной на него напраслины.

— Вы слышали все? — снова заговорила она.

Утвердительный кивок головы со стороны патера был на это ответом.

— Что же вы об этом обо всем думаете?

Патер Билли отвечал не сразу. Он снова взвел очи к небу, затем вынул из кармана своей сутаны батистовый платок снежной белизны, встряхнув его, высморкался, бережно сложил платок и снова положил его в карман. Генриетта нетерпеливо ударила о ковер сандалией.

— Я думаю… — начал, наконец, с расстановкою патер, — что всеблагое провидение в непременной заботе своей о торжестве единой истиной Христовой и апостольской римско-католической церкви, дает нам в руки еще одно лишнее оружие для борьбы с схизматиками…

— Я вас не понимаю…

— А, между тем, это так понятно… Увлечение достопочтенного вельможи схизматичкой Похвисневой привело его к пагубной мысли отдать ее во власть доброго католика графа Свенторжецкого, и она, конечно, под влиянием умного мужа, если наружно и не оставит свою ересь, то втайне будет на нашей стороне, и потому и связь ее с нашим уважаемым покровителем Иваном Павловичем не страшна для наших целей, и влияние ее на него будет в нашу пользу…

— Вы, значит, думаете, что эта связь неизбежна?

— Кто жаждает, тот должен напиться, кто хочет есть, тот должен насытиться… Я этим не хочу сказать, чтобы источник, который человек меняет на другой, потерял свои прекрасные свойства, второй только новый и в этом заключается вся его прелесть, достоинство скоро преходящее… Постоянство мужчины основано, главным образом, на его непостоянстве…

— Последнее уже совершенная загадка.

— А между тем это так… Для того, чтобы ценить лучше, надо знать толк во многом и в дурном, и в хорошем… Только в разнообразии испробованных яств можно выбрать и остановиться на самом вкусном, а выбрав, убедиться в этом совершенно испробовав и остальные…

— Если вы убеждены, что он не найдет ее лучше, то чего же вы так боялись ее влияния?

— Наше великое дело должно быть ограждаемо даже от самых невозможных случайностей… Нельзя полагаться на то, что мы думаем… Мы можем ошибиться… Как знать…

— Значит она лучше меня!.. — воскликнула Генриетта.

— Это дело вкуса… Вам же кажется Оленин лучше Кутайсова… — уронил, как бы невзначай, патер.

Актриса закусила до боли свою нижнюю губу, но замолчала и в несколько глотков опорожнила свою чашку шоколада.

Патер Билли также выпил свой шоколад.

— Значит вы сообщите графу Свенторжецкому, что Кутайсов его ждет на днях утром… — встала Генриетта, давая этим знать, что беседа окончена.

— Непременно это сделаю сегодня же… — сказал Билли и тихо удалился.

Оглавление

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я