Чтобы лучше видеть и объяснить другим, что выгодно и невыгодно для России, надо прежде всего дать себе ясный отчёт в том идеале, который имеешь в виду для своей отчизны.
Конюху, убирающему навоз, кажется, что нет ничего страшнее, чем мир без лошади. Любая попытка объяснить ему, как безобразно существование человека, всю жизнь сгребающего горячее дерьмо, — идиотизм.
Я желаю мира, чтобы мечтать.В 32 я хочу общаться с кем-то, кто мечтает, кто хотел бы исследовать свое воображение. Мне необходимо посетить разные места, ощутить другие вещи, пробовать что-то еще. У меня было достаточно реализма. Это ведет в никуда.Я хочу играть что-то, что никогда не игралось прежде. Люди больше не мечтают — это очень серьезно.У меня такое впечатление — хотя это очень трудно объяснить, потому что это все еще абстракция в моей голове — что есть кое-что очень важное, что необходимо понять и сделать здесь, но это «что-то» усиленно избегает нас. У меня очень сильное чувство, впечатление, что жизнь является чем-то еще. Чем точно? Я не знаю. Я хотел бы встретить Бога и спросить его! (1995)
Я совершенно уверен, что никогда бы не смог внятно объяснить другому человеку точные причины того, почему я до сих пор воздерживаюсь от самоубийства - то есть, почему я все еще нахожу в существовании достаточно компенсаций, чтобы перевесить преобладающую тягостность бытия.
Родитель всегда должен спрашивать себя: «В чем моя вина в создавшейся ситуации?» И просить прощения за свою ошибку, объяснив ребенку истинную причину на доступном ему языке. Ребенок всегда простит и будет учиться на каждой ошибке.
Чтобы объяснить соблазн скорости, надо объяснить человеческую природу, но ее легче понять, чем объяснить. Все люди во все эпохи разорялись на дорогих лошадей, или верблюдов, или корабли, или машины, или мотоциклы, или самолеты: все стремились бежать, или идти, или плыть как можно быстрее. Скорость — вторая древнейшая страсть в нашей природе, и нашему поколению посчастливилось, что оно может отдаваться ей за лучшую цену и более массово, чем наши предки. Каждый нормальный человек культивирует ту скорость, которая его привлекает. Моего дохода хватает на содержание мотоцикла.
Мы дожили до того, что в Хмельникском районе существует всего одна церковь. Это нужно объяснить тем, что мы все проявляем большую пассивность. Надо не сидеть сложа руки, надо действовать, идите из села в село, бывайте всюду, не пропускайте ни одной крестьянской квартиры, напомните, что существует Бог.
А потом начал его ругать. Стоит ординарец, смотрит прямо в глаза командира, но молчит. Знает характер Будённого: пусть он погорячится, покричит, а потом ему все можно объяснить.
В Москве один из журналистов как-то объяснил мне, почему меня так полюбили в России. Мои фильмы, говорил он, пришлись на послевоенное время, когда ваша страна после стольких страданий нуждалась в теплой, жизнерадостной песне, как обезвоженная земля в весеннем дожде.
В 1991—1994 годах я не имела физической возможности исследовать проблему геноцида русского народа в Чечне. Однако геноцид чеченцев нынешнего периода очевиден. И проводится он силами части военных и самих чеченцев. Я много раз сама для себя пыталась объяснить многие факты, которым была свидетелем, как досадный случай или глупость исполнителя, но всякий раз терпела поражение: по отношению чеченцам в России всё-таки действует система по их истреблению. Ничем другим происходящее просто невозможно объяснить. Увы.
По мере того как крепло мастерство Гашека, безобидные анекдоты в его произведениях уступали место таким сюжетным ситуациям, которые в преувеличенной, уродливо-комической форме обнажали пороки и язвы несправедливо устроенного мира. На смену бегло намеченным юмористическим фигуркам приходили выпуклые, врезающиеся в память сатирические социальные типы. И лишь близорукостью тогдашней чешской критики, которую отпугивал непривычный гиперболизм гашековской сатиры (впрочем, тесно связанной с сатирической традицией, ведущей от Рабле ), можно объяснить тот факт, что Гашек считался в то время представителем «литературной периферии».
Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.
И если нам когда нибудь встретятся во вселенной другие разумные существа, то их первые слова вряд ли будут: «Отведите меня к вашему главному». Скорее они скажут: «Сыграем, парень?» Хотя я могу и ошибаться.
Нет ничего такого сложного, что нельзя было бы понять, если у людей есть смелость взглянуть правде в глаза и называть вещи своими именами. Сложности возникают, когда люди начинают врать самим себе, ну и другим, конечно.
Есть люди, которые до сих пор не поняли одну из основных тайн театра: там нельзя произносить слово «который». Слова «который», «между тем как» и тому подобные можно без затруднения произнести, но их нельзя сыграть.
Чтобы сорвать аплодисменты, нужно либо писать вещи настолько простые, чтобы их мог напеть всякий возница, либо такое непонятное, чтобы только потому и нравилось, что ни один нормальный человек этого не понимает.