Неточные совпадения
И вот по родственным обедам
Развозят Таню каждый день
Представить бабушкам
и дедам
Ее рассеянную лень.
Родне, прибывшей издалеча,
Повсюду ласковая встреча,
И восклицанья,
и хлеб-соль.
«Как Таня выросла! Давно ль
Я, кажется, тебя крестила?
А я так на руки брала!
А я так за уши драла!
А я так пряником кормила!»
И хором бабушки твердят:
«Как наши годы-то летят...
Правда, в таком характере есть уже что-то отталкивающее,
и тот же читатель, который на жизненной своей дороге будет дружен с таким человеком, будет водить с ним хлеб-соль
и проводить приятно время, станет глядеть на него косо, если он очутится героем драмы или поэмы.
Но вообще они были народ добрый, полны гостеприимства,
и человек, вкусивший с ними хлеба-соли или просидевший вечер за вистом, уже становился чем-то близким, тем более Чичиков с своими обворожительными качествами
и приемами, знавший в самом деле великую тайну нравиться.
— Вот почему я особенно вам благодарна, Родион Романыч, что вы не погнушались моим хлебом-солью, даже
и при такой обстановке, — прибавила она почти вслух, — впрочем, уверена, что только особенная дружба ваша к моему бедному покойнику побудила вас сдержать ваше слово.
Ваше превосходительство! — вдруг завопила она раздирающим воплем
и залившись слезами, — защитите сирот! Зная хлеб-соль покойного Семена Захарыча!.. Можно даже сказать аристократического!.. Г’а! — вздрогнула она, вдруг опамятовавшись
и с каким-то ужасом всех осматривая, но тотчас узнала Соню. — Соня, Соня! — проговорила она кротко
и ласково, как бы удивившись, что видит ее перед собой, — Соня, милая,
и ты здесь?
Раскольников в бессилии упал на диван, но уже не мог сомкнуть глаз; он пролежал с полчаса в таком страдании, в таком нестерпимом ощущении безграничного ужаса, какого никогда еще не испытывал. Вдруг яркий свет озарил его комнату: вошла Настасья со свечой
и с тарелкой супа. Посмотрев на него внимательно
и разглядев, что он не спит, она поставила свечку на стол
и начала раскладывать принесенное:
хлеб,
соль, тарелку, ложку.
— То есть сесть за чужую хлеб-соль
и тут же наплевать на нее, равномерно
и на тех, которые вас пригласили. Так, что ли?
Конечно, тут у вас общий коммерческий оборот, предприятие на обоюдных выгодах
и на равных паях, значит,
и расходы пополам; хлеб-соль вместе, а табачок врозь, по пословице.
Поехал в город парочкой!
Глядим, везет из города
Коробки, тюфяки;
Откудова ни взялися
У немца босоногого
Детишки
и жена.
Повел хлеб-соль с исправником
И с прочей земской властию,
Гостишек полон двор!
Вахлак тянул «Голодную»
И без
соли — приправленный
Корою —
хлеб жевал.
Всякое стеснение перед барином уже давно исчезло. Мужики приготавливались обедать. Одни мылись, молодые ребята купались в реке, другие прилаживали место для отдыха, развязывали мешочки с
хлебом и оттыкали кувшинчики с квасом. Старик накрошил в чашку
хлеба, размял его стеблем ложки, налил воды из брусницы, еще разрезал
хлеба и, посыпав
солью, стал на восток молиться.
Даже, бывало, в праздничные дни, дни всеобщего жалованья
и угощения хлебом-солью, гречишными пирогами
и зеленым вином, по старинному русскому обычаю, — даже
и в эти дни Степушка не являлся к выставленным столам
и бочкам, не кланялся, не подходил к барской руке, не выпивал духом стакана под господским взглядом
и за господское здоровье, стакана, наполненного жирною рукою приказчика; разве какая добрая душа, проходя мимо, уделит бедняге недоеденный кусок пирога.
Дьякон все делал медленно, с тяжелой осторожностью. Обильно посыпав кусочек
хлеба солью, он положил на
хлеб колечко лука
и поднял бутылку водки с таким усилием, как двухпудовую гирю. Наливая в рюмку, он прищурил один огромный глаз, а другой выкатился
и стал похож на голубиное яйцо. Выпив водку, открыл рот
и гулко сказал...
Дьякон, посыпая
солью кусок ржаного
хлеба, глухо кашлянул
и ответил...
И тотчас, как будто куча стружек, вспыхнул спор. Лютов, подскакивая на стуле, хлопал ладонью по столу, визжал, дьякон хладнокровно давил его крики тяжелыми словами. Разравнивая ножом
соль по
хлебу, он спрашивал...
«Ну-ка, что в этой чашке?» — шепнул я соседу, открывая чашку: рис вареный, без
соли.
Соли нет, не видать,
и хлеба тоже нет.
Ну так
и хочется сказать: «Здорово,
хлеб да
соль!» Народ группами сидит за отдельными столами, как
и у нас.
Фаддеев, бывший в числе наших слуг, сказал, что
и их всех угостили,
и на этот раз хорошо. «Чего ж вам дали?» — спросил я. «Красной
и белой каши; да что, ваше высокоблагородие, с души рвет». — «Отчего?» — «Да рыба — словно кисель, без
соли,
хлеба нет!»
Например, дворянин повинуется благородно
и вскользь предъявляет резоны; купец повинуется с готовностью
и просит принять хлеб-соль; наконец, подлый народ повинуется просто
и, чувствуя себя виноватым, раскаивается
и просит прощения.
Сперва они вступают в «манеж для коленопреклонений», где наскоро прочитывают молитву; потом направляют стопы в «манеж для телесных упражнений», где укрепляют организм фехтованием
и гимнастикой; наконец, идут в «манеж для принятия пищи», где получают по куску черного
хлеба, посыпанного
солью.
Но вот солнце достигает зенита,
и Угрюм-Бурчеев кричит: «Шабаш!» Опять повзводно строятся обыватели
и направляются обратно в город, где церемониальным маршем проходят через «манеж для принятия пищи»
и получают по куску черного
хлеба с
солью.
Но едва прибыл орловец на место, как встали бунтом старичане
и вместо воеводы встретили с
хлебом с
солью петуха.
— Помилуй, батько! не гневись! вот тебе
и нагайка: бей, сколько душа пожелает, отдаюсь сам; во всем каюсь; бей, да не гневись только! Ты ж когда-то братался с покойным батьком, вместе хлеб-соль ели
и магарыч пили.
«Грызиками» назывались владельцы маленьких заведений, в пять-шесть рабочих
и нескольких же мальчиков с их даровым трудом. Здесь мальчикам было еще труднее:
и воды принеси,
и дров наколи, сбегай в лавку — то за
хлебом, то за луком на копейку, то за
солью,
и целый день на посылках, да еще хозяйских ребят нянчи! Вставай раньше всех, ложись после всех.
Я не хотел здесь останавливаться, но один из местных жителей узнал, кто мы такие,
и просил зайти к нему напиться чаю. От хлеба-соли отказываться нельзя. Хозяин оказался человеком весьма любезным. Он угощал нас молоком, белым
хлебом, медом
и маслом. Фамилии его я не помню, но от души благодарю его за радушие
и гостеприимство.
Отец мой замечал это
и ограничивался легкими околичнословиями, например, советом закусывать черным
хлебом с
солью, чтоб не пахло водкой.
— Со всячинкой. При помещиках лучше были; кованый был народ. А теперь вот все на воле, — ни
хлеба, ни
соли! Баре, конечно, немилостивы, зато у них разума больше накоплено; не про всех это скажешь, но коли барин хорош, так уж залюбуешься! А иной
и барин, да дурак, как мешок, — что в него сунут, то
и несет. Скорлупы у нас много; взглянешь — человек, а узнаешь, — скорлупа одна, ядра-то нет, съедено. Надо бы нас учить, ум точить, а точила тоже нет настоящего…
— Нет, старая хлеб-соль помнится, хоть у кого хочешь спроси, — всякий скажет, что помнится. — Волк
и говорит...
А уж заря сквозь лес краснеться стала. Сели мы на лыжи отдыхать. Достали
хлеб из мешка
и соль; поел я сначала снегу, а потом
хлеба.
И такой мне
хлеб вкусный показался, что я в жизнь такого не ел. Посидели мы; уж
и смеркаться стало. Я спросил Демьяна, далеко ли до деревни. «Да верст двенадцать будет. Дойдем ночью, а теперь отдохнуть надо. Надевай-ка шубу, барин, а то остудишься».
Пошли они по дороге,
и повстречалась им старая, слепая кобыла. Мужик
и спрашивает: «Скажи, кобыла, что, помнится старая хлеб-соль или забывается?»
И встречается им лисица. Мужик говорит: «Скажи, лиса, что, помнится старая хлеб-соль или забывается?»
У старухи были корова
и козел. Корова
и козел вместе ходили в стадо. Корова все ворочалась, когда ее доили. Старуха вынесла
хлеба с
солью, дала корове
и приговаривала: «Да стой же, матушка; на, на; еще вынесу, только стой смирно».
А потом говорит: «А посмотри, лисица, как на току
хлеб отворачивают», —
и ударил лисицу по голове
и убил, а сам говорит: «Старая хлеб-соль не помнится!»
Чтобы избавиться от тяжелой работы или телесного наказания
и добыть себе кусок
хлеба, щепотку чаю,
соли, табаку, ссыльный прибегает к обману, так как опыт показал ему, что в борьбе за существование обман — самое верное
и надежное средство.
Чурался Замараевых попрежнему один Харитон Артемьич. Зятя он не пускал к себе на глаза
и говорил, что он только его срамит
и что ему низко водить хлеб-соль с ростовщиками. Можно представить себе удивление бывшего суслонского писаря, когда через два года старик Малыгин заявился в контору самолично.
— Нет, брат, шабаш, старинка-то приказала долго жить, — повторял Замараев, делая вызывающий жест. — По нонешним временам вон какие народы проявились. Они, брат, выучат жить. Темноту-то как рукой снимут… да. На што бабы,
и те вполне это самое чувствуют. Вон Серафима Харитоновна как на меня поглядывает, даром что хлеб-соль еще недавно водили.
А помня завсегда, что тятеньке покойнику вы были приятелем, хлеб-соль с ним важивали
и, кажется, даже бывали у вас общие дела, хочу на сей раз вам услужить.
— Су́против сытости не спорим, а позора на меня не кладите. Как это мне возможно вас отпустить без обеда? Сами недавно у вас угощались,
и вдруг без
хлеба, без
соли вас пустим! Нельзя. Извольте оставаться; в гостях — что в неволе; у себя как хочешь, а в гостях как велят. Покорнейше просим.
Один год сплавной из Верховья лес продавал, другой —
хлебом да рыбой торговал, а не то по соседству елтонскую
соль закупал
и на волах отправлял ее с чумаками в Воронеж.
Пелагея накрошила коренной с маленьким душком рыбы
и хлеба в щанную чашку, зеленого лука туда нарезала, квасу налила. Хоть рыба была голая
соль, а квас такой, что, только хлебни, так глаза в лоб уйдут, но тюря голодной семье показалась до того вкусною, что чашка за чашкой быстро опрастывались. Ели так, что только за ушами трещало.
А водил он хлеб-соль
и был в дружбе-приязни не с одними старообрядцами.
Отцу тоже ничего не дает, забыл хлеб-соль родительскую, забыл родимый дом
и брата, забыл
и сестер — всю свою семью.
Вопросил своих слуг белый русский царь: «А зачем мордва кругом стоит
и с чем она Богу своему молится?» Ответ держат слуги верные: «Стоят у них в кругу бадьи могучие, в руках держит мордва ковши заветные, заветные ковши больши-нáбольшие,
хлеб да
соль на земле лежат, каша, яичница на рычагах висят, вода в чанах кипит, в ней говядину янбед варит».
За столом хозяйничала богоданная дочка Патапа Максимыча Аграфена Петровна.
И кругом стола за каждой переменой кушанья она обхаживала
и гостей упрашивала, не обессудили бы хлеб-соль хозяйскую, кушали бы, что на стол поставлено, не бесчестили б усердного угощенья чем Бог послал.
И все-то старозаветными приговорками она приговаривала, без коих наши прадеды куска
хлеба, бывало, не съедят в гостях, пока не услышат их из ласковых уст хлебосольной хозяйки.
А он в первый раз еще был в доме у Марка Данилыча, да
и Марко Данилыч ни в Осиповке, ни в Красной Рамени у Чапурина не бывал никогда. Были в знакомстве, но таких знакомств у Патапа Максимыча было многое множество. Хлеб-соль меж собой водили, но всегда где-нибудь на стороне.
Друзьями мы с ним никогда не бывали, а знакомство
и хлеб-соль водили.
— Надо будет нам благословить
и невесту,
и жениха, для того я сюда
и привел Петра Степаныча, — сказал Патап Максимыч. — Отдельно каждого станем перед венцом благословлять, а теперь это за рукобитье пойдет. Ты, Груня, будешь за мать; неси же
хлеба каравай, да
соли, да чистое полотенце.
— Нет, друг, нет… Уж извини… Этого я сделать никак не могу. Хоть монастырь наш
и убогий, а без
хлеба без
соли из него не уходят. Обедня на исходе, отпоют,
и тотчас за трапезу. Утешай гостя, отец Анатолий, угости хорошенько его, потчуй скудным нашим брашном. Да мне ж надо к господам письмецо написать… Да вели, отец Анатолий, Софрония-то одеть: свитку бы дали ему чистую, подрясник, рясу, чоботы какие-нибудь. Не годится в господском доме в таком развращении быть.
— С покойным его родителем мы больше тридцати годов хлеб-соль важивали, в приятельстве были… — продолжал Зиновий Алексеич. — На моих глазах Никитушка
и вырос. Жалко тоже!.. А уж добрый какой да разумный.
— Ах-ах-ах! да, никак, ты на меня обиделась, сударка! — воскликнула она, —
и не думай уезжать — не пущу! ведь я, мой друг, ежели
и сказала что, так спроста!.. Так вот… Проста я, куда как проста нынче стала! Иногда чего
и на уме нет, а я все говорю, все говорю! Изволь-ка, изволь-ка в горницы идти — без хлеба-соли не отпущу,
и не думай! А ты, малец, — обратилась она ко мне, — погуляй, ягодок в огороде пощипли, покуда мы с маменькой побеседуем! Ах, родные мои! ах, благодетели! сколько лет, сколько зим!