Неточные совпадения
Во время покосов не глядел он на быстрое подыманье шестидесяти разом
кос и мерное с легким шумом паденье под ними рядами высокой травы; он глядел вместо того на какой-нибудь в стороне извив реки, по берегам которой ходил красноносый, красноногий мартын — разумеется, птица, а не человек; он глядел, как этот мартын, поймав рыбу, держал ее впоперек в носу, как бы раздумывая, глотать или не глотать, и глядя в то же время пристально вздоль реки, где в отдаленье виден был другой мартын, еще не поймавший рыбы, но глядевший пристально на мартына,
уже поймавшего рыбу.
Вот что нам предстоит, вот чего нам ожидать должно. Гибель возносится гор́е постепенно, и опасность
уже вращается над главами нашими.
Уже время, вознесши
косу, ждет часа удобности, и первый льстец или любитель человечества, возникши на пробуждение несчастных, ускорит его мах. Блюдитеся.
Было то время года, перевал лета, когда урожай нынешнего года
уже определился, когда начинаются заботы о посеве будущего года и подошли покосы, когда рожь вся выколосилась и, серо зеленая, не налитым, еще легким колосом волнуется по ветру, когда зеленые овсы, с раскиданными по ним кустами желтой травы, неровно выкидываются по поздним посевам, когда ранняя гречиха
уже лопушится, скрывая землю, когда убитые в камень скотиной пары́ с оставленными дорогами, которые не берет соха, вспаханы до половины; когда присохшие вывезенные кучи навоза пахнут по зарям вместе с медовыми травами, и на низах, ожидая
косы, стоят сплошным морем береженые луга с чернеющимися кучами стеблей выполонного щавельника.
Он подошел к своему кучеру, задремавшему на козлах в
косой уже тени густой липы, полюбовался переливающимися столбами толкачиков-мошек, вившихся над плотными лошадьми и, разбудив кучера, вскочил в коляску и велел ехать к Брянскому.
Сработано было чрезвычайно много на сорок два человека. Весь большой луг, который кашивали два дня при барщине в тридцать
кос, был
уже скошен. Нескошенными оставались углы с короткими рядами. Но Левину хотелось как можно больше скосить в этот день, и досадно было на солнце, которое так скоро спускалось. Он не чувствовал никакой усталости; ему только хотелось еще и еще поскорее и как можно больше сработать.
Дарья Александровна, в кофточке и с пришпиленными на затылке
косами уже редких, когда-то густых и прекрасных волос, с осунувшимся, худым лицом и большими, выдававшимися от худобы лица, испуганными глазами, стояла среди разбросанных по комнате вещей пред открытою шифоньеркой, из которой она выбирала что-то.
Огромное пространство луга было скошено и блестело особенным, новым блеском, со своими
уже пахнущими рядами, на вечерних
косых лучах солнца.
Чем долее Левин косил, тем чаще и чаще он чувствовал минуты забытья, при котором
уже не руки махали
косой, а сама
коса двигала за собой всё сознающее себя, полное жизни тело, и, как бы по волшебству, без мысли о ней, работа правильная и отчетливая делалась сама собой. Это были самые блаженные минуты.
А в зимний день ходить по высоким сугробам за зайцами, дышать морозным острым воздухом, невольно щуриться от ослепительного мелкого сверканья мягкого снега, любоваться зеленым цветом неба над красноватым лесом!.. А первые весенние дни, когда кругом все блестит и обрушается, сквозь тяжелый пар талого снега
уже пахнет согретой землей, на проталинках, под
косым лучом солнца, доверчиво поют жаворонки, и, с веселым шумом и ревом, из оврага в овраг клубятся потоки…
— Помните, барин, — сказала она, и чудное что-то мелькнуло в ее глазах и на губах, — какая у меня была
коса? Помните — до самых колен! Я долго не решалась… Этакие волосы!.. Но где же их было расчесывать? В моем-то положении!.. Так
уж я их и обрезала… Да… Ну, простите, барин! Больше не могу…
Повар приехал несколькими минутами ранее нас и, по-видимому,
уже успел распорядиться и предупредить кого следовало, потому что при самом въезде в околицу встретил нас староста (сын бурмистра), дюжий и рыжий мужик в
косую сажень ростом, верхом и без шапки, в новом армяке нараспашку.
Вошла Марина,
уже причесанная, сложив
косу на голове чалмой, — от этого она стала выше ростом.
Сухо рассказывая ей, Самгин видел, что теперь, когда на ней простенькое темное платье, а ее лицо, обрызганное веснушками, не накрашено и рыжие волосы заплетены в
косу, — она кажется моложе и милее, хотя очень напоминает горничную. Она убежала, не дослушав его, унося с собою чашку чая и бутылку вина. Самгин подошел к окну; еще можно было различить, что в небе громоздятся синеватые облака, но на улице было
уже темно.
Видел он также, что этот человек в купеческом сюртуке ничем, кроме
косых глаз, не напоминает Лютова-студента, даже строй его речи стал иным, — он
уже не пользовался церковнославянскими словечками, не щеголял цитатами, он говорил по-московски и простонародно.
Какие-то неприятные молоточки стучали изнутри черепа в кости висков. Дома он с минуту рассматривал в зеркале возбужденно блестевшие глаза, седые нити в поредевших волосах, отметил, что щеки стали полнее, лицо — круглей и что к такому лицу бородка
уже не идет, лучше сбрить ее. Зеркало показывало, как в соседней комнате ставит на стол посуду пышнотелая, картинная девица, румянощекая, голубоглазая, с золотистой
косой ниже пояса.
Самгин понимал, что сейчас разыграется что-то безобразное, но все же приятно было видеть Лютова в судорогах страха, а Лютов был так испуган, что его
косые беспокойные глаза выкатились, брови неестественно расползлись к вискам. Он пытался сказать что-то людям, которые тесно окружили гроб, но только махал на них руками. Наблюдать за Лютовым не было времени, — вокруг гроба
уже началось нечто жуткое, отчего у Самгина по спине поползла холодная дрожь.
— Обо всем, — серьезно сказала Сомова, перебросив
косу за плечо. — Чаще всего он говорил: «Представьте, я не знал этого». Не знал же он ничего плохого, никаких безобразий, точно жил в шкафе, за стеклом. Удивительно, такой бестолковый ребенок. Ну — влюбилась я в него. А он — астроном, геолог, — целая толпа ученых, и все опровергал какого-то Файэ, который, кажется, давно
уже помер. В общем — милый такой, олух царя небесного. И — похож на Инокова.
Вон и другие тоже скучают: Савич не знает, будет ли уголь, позволят ли рубить дрова, пустят ли на берег освежиться людям? Барон насупился, думая, удастся ли ему… хоть увидеть женщин. Он
уж глазел на все японские лодки, ища между этими голыми телами не такое красное и жесткое, как у гребцов.
Косы и кофты мужчин вводили его иногда в печальное заблуждение…
— Так ты, кум, еще не был у дьяка в новой хате? — говорил козак Чуб, выходя из дверей своей избы, сухощавому, высокому, в коротком тулупе, мужику с обросшею бородою, показывавшею, что
уже более двух недель не прикасался к ней обломок
косы, которым обыкновенно мужики бреют свою бороду за неимением бритвы. — Там теперь будет добрая попойка! — продолжал Чуб, осклабив при этом свое лицо. — Как бы только нам не опоздать.
Вспоминая тех, разве можно быть счастливым в полноте, как прежде, с новыми, как бы новые ни были ему милы?» Но можно, можно: старое горе великою тайной жизни человеческой переходит постепенно в тихую умиленную радость; вместо юной кипучей крови наступает кроткая ясная старость: благословляю восход солнца ежедневный, и сердце мое по-прежнему поет ему, но
уже более люблю закат его, длинные
косые лучи его, а с ними тихие, кроткие, умиленные воспоминания, милые образы изо всей долгой и благословенной жизни — а надо всем-то правда Божия, умиляющая, примиряющая, всепрощающая!
Нехлюдов так задумался, что и не заметил, как погода переменилась: солнце скрылось за передовым низким, разорванным облаком, и с западного горизонта надвигалась сплошная светлосерая туча,
уже выливавшаяся там, где-то далеко, над полями и лесами,
косым спорым дождем.
— Нет, вы меня, Дмитрий Иванович, простите, если я не то делаю, что вы хотите, — сказала она, глядя ему в глаза своим
косым таинственным взглядом. — Да, видно,
уж так выходит. И вам жить надо.
А моя маленькая приятельница почти никогда не бегала и смеялась очень редко; когда же смеялась, то смех ее звучал, как самый маленький серебряный колокольчик, которого на десять шагов
уже не слышно. Платье ее было грязно и старо, в
косе не было лент, но волосы у нее были гораздо больше и роскошнее, чем у Сони, и Валек, к моему удивлению, очень искусно умел заплетать их, что и исполнял каждое утро.
Наконец, помогая друг другу, мы торопливо взобрались на гору из последнего обрыва. Солнце начинало склоняться к закату.
Косые лучи мягко золотили зеленую мураву старого кладбища, играли на покосившихся крестах, переливались в уцелевших окнах часовни. Было тихо, веяло спокойствием и глубоким миром брошенного кладбища. Здесь
уже мы не видели ни черепов, ни голеней, ни гробов. Зеленая свежая трава ровным, слегка склонявшимся к городу пологом любовно скрывала в своих объятиях ужас и безобразие смерти.
Косой дождь, гонимый сильным ветром, лил как из ведра; с фризовой спины Василья текли потоки в лужу мутной воды, образовавшуюся на фартуке. Сначала сбитая катышками пыль превратилась в жидкую грязь, которую месили колеса, толчки стали меньше, и по глинистым колеям потекли мутные ручьи. Молния светила шире и бледнее, и раскаты грома
уже были не так поразительны за равномерным шумом дождя.
— Все-таки теперь
уж не бьют так, как бивали! Ну, в зубы ударит, в ухо, за
косы минуту потреплет, а ведь раньше-то часами истязали! Меня дедушка однова бил на первый день Пасхи от обедни до вечера. Побьет — устанет, а отдохнув — опять. И вожжами и всяко.
— Будьте спокойны: в один секунд… Чуть ежели что — я живой ногой… А Данила неспроста приехал, я
уж по его
косым глазам вижу… Ей-богу!.. Ох-хо-хо!..
От моря залив отделяется
узкою длинною песчаною
косой дюнного происхождения, а за этою
косой беспредельно, на тысячи верст раскинулось угрюмое злое море.
Есть еще другой секретарь, г. Сузуки; он ниже среднего роста, у него большие усы, концы которых опущены книзу, на китайский манер, глаза
узкие,
косые, — с японской точки зрения неотразимый красавец.
Солнце еще не село, когда помочане веселою гурьбой тронулись с покоса. Это было целое войско, а закинутые на плечи
косы блестели, как штыки. Кто-то затянул песню, кто-то подхватил, и она полилась, как река, выступившая в половодье из своих берегов. Суслонцы всегда возвращались с помочей с песнями, — так
уж велось исстари.
Они поехали сначала берегом вверх, а потом свернули на тропу к косцам. Издали
уже напахнуло ароматом свежескошенной травы. Косцы шли пробившеюся широкою линией, взмахивая
косами враз. Получался замечательный эффект:
косы блестели на солнце, и по всей линии точно вспыхивала синеватая молния, врезывавшаяся в зеленую живую стену высокой травы. Работа началась с раннего утра, и несколько десятин
уже были покрыты правильными рядами свежей кошенины.
— Значит, сироту красть? Погони не чаешь… Дело!.. Можем и в том постараться… Останетесь много довольны… Кони — угар. Стрижена девка
косы не поспеет заплесть, как мы с тобой на край света угоним… Закладывать, что ли, а может, перекусить чего не в угоду ли? Молочка похлебать с ситненьким не в охотку ли?.. Яичницу глазунью не велеть ли бабам состряпать? Солнышко вон
уж куда поднялось — мы-то давно
уж позавтракали.
Косцы
уж взмахивают
косами, и так как луг совсем обсох, то прибежали с деревни и бабы и разворачивают скошенные накануне валы.
А затем
уж известно — повойники долой да в
косы.
При ней ходит бударка —
узкая, с длинным носом и
косым парусом.
Ему казалось, что он недолго лежал, припавши лбом к спинке дивана, но когда он открыл глаза, из обоих окон номерка
уже тянулись к полу
косые солнечные лучи.
Дождливый осенний день. Большая перемена. За окнами каштаны взмахивают еще не опавшею, но
уже поблекшей зеленью,
косой дождь бьет по стеклам. На дворе играть в мяч нельзя, многие не ушли домой завтракать, коридоры кишат толпой, которая волнуется в тесноте живою зыбью.
Был
уже полный вечер; в окно моей маленькой комнаты, сквозь зелень стоявших на окне цветов, прорывался пук
косых лучей и обливал меня светом.
Таким образом узнали в департаменте о смерти Акакия Акакиевича, и на другой день
уже на его месте сидел новый чиновник, гораздо выше ростом и выставлявший буквы
уже не таким прямым почерком, а гораздо наклоннее и
косее.
Куля качнул отрицательно головою и, повернув лошадь в объезд к стогу, направился к пересекавшей поляну
узкой лесной
косе, за которою днем довольно ясно можно было видеть сквозь черные пни дерев небольшую хатку стражника.
Наступил
уже вечер, когда подали кофе. Красные,
косые лучи солнца ворвались в окна и заиграли яркими медными пятнами на темных обоях, на скатерти, на хрустале, на лицах обедающих. Все притихли в каком-то грустном обаянии этого вечернего часа.
Маленькие глазки Элизы Августовны, очень наблюдательные и приобученные к делу, заметили, что с тех пор как семья Негрова увеличилась вступлением в нее Круциферского, Глафира Львовна сделалась несколько внимательнее к своему туалету; что блуза ее как-то иначе надевалась; появились всякие воротнички, разные чепчики, обращено было внимание на волосы, и густая
коса Палашки, имевшая несчастие подходить под цвет остатков шевелюры Глафиры Львовны, снова начала привязываться, несмотря на то что ее
уже немножко подъела моль.
— Врешь, врешь!.. Ты не клепли, ведьма!.. А
уж тебе, Аксинья, коли где встречу, всю
косу растреплю!.. Ты не отбивай у других! — продолжала орать Маланья.
Я разумею
косую даму, которая теперь до того
уж постарела, что грешить даже перестала.
Из этой беды его выручила одна дама, —
косая, не первой
уже молодости и, как говорила молва, давнишний, — когда Ченцов был еще студентом, — предмет его страсти.
В описываемое нами время это
уже была не та стройненькая, смуглая хорошенькая девочка, какою мы знали ее семь лет тому назад, а вполне и роскошно развившаяся девушка с черной как смоль
косою, с матовым цветом лица, с ярким румянцем на щеках, покрытых нежным пушком, но с прежними красиво разрезанными глубокими темно-коричневыми глазами, полузакрытыми длинными ресницами и украшенными дугами соболиных бровей.
Косые тени
уже крестили тропинку, когда из-за леса белою полосой мелькнуло Святое озеро.
Ров, этот ужасный ров, эти страшные волчьи ямы полны трупами. Здесь главное место гибели. Многие из людей задохлись, еще стоя в толпе, и упали
уже мертвыми под ноги бежавших сзади, другие погибли еще с признаками жизни под ногами сотен людей, погибли раздавленными; были такие, которых душили в драке, около будочек, из-за узелков и кружек. Лежали передо мной женщины с вырванными
косами, со скальпированной головой.
Дружно ударили в
косы.
Уж и правда — налегли! Лесная трава мягкая и жирная, косить ее — одна забава. Повсюду вокруг, меж кустов и на полянках, в бешеном темпе мелькали и шипели
косы.
Я пришел к ним. Все в те блаженные дни было необычно-радостно, торжественно и по-особому значительно. Блеск июньского дня; эта девушка с длинною
косою и синими глазами; огромные, теперь пустынные, комнаты школы с мебелью и люстрами в чехлах; и я — в штатском костюме, с папиросой, и не гимназист, а почти
уже, можно сказать, студент.