Неточные совпадения
Татьяна, милая Татьяна!
С тобой теперь я слезы лью;
Ты в руки модного тирана
Уж отдала
судьбу свою.
Погибнешь, милая; но прежде
Ты в ослепительной надежде
Блаженство темное зовешь,
Ты негу жизни узнаешь,
Ты пьешь волшебный яд желаний,
Тебя преследуют мечты:
Везде воображаешь ты
Приюты счастливых свиданий;
Везде, везде перед тобой
Твой искуситель роковой.
Судьбу мою
Отныне я тебе вручаю,
Перед тобою слезы лью,
Твоей защиты умоляю…
— Ну, брат Грушницкий, жаль, что промахнулся! — сказал капитан, — теперь
твоя очередь, становись! Обними меня прежде: мы уж не увидимся! — Они обнялись; капитан едва мог удержаться от смеха. — Не бойся, — прибавил он, хитро взглянув на Грушницкого, — все вздор на свете!.. Натура — дура,
судьба — индейка, а жизнь — копейка!
— Побойся Бога! Ведь ты не чеченец окаянный, а честный христианин; ну, уж коли грех
твой тебя попутал, нечего делать: своей
судьбы не минуешь!
Если же выйдет уже так и ничем — ни силой, ни молитвой, ни мужеством — нельзя будет отклонить горькой
судьбы, то мы умрем вместе; и прежде я умру, умру перед тобой, у
твоих прекрасных коленей, и разве уже мертвого меня разлучат с тобою.
— Смотри, чтоб
судьба не подслушала
твоего ропота, — заключил он суеверным замечанием, внушенным нежною предусмотрительностью, — и не сочла за неблагодарность!
И ношу
твою облегчила
судьба,
Сопутница дней славянина!
Еще ты в семействе раба,
Но мать уже вольного сына!..
— Какая
твоя вина, барин! Своей
судьбы не минуешь! Ну, кудластый, лошадушка моя верная, — обратился Филофей к кореннику, — ступай, брат, вперед! Сослужи последнюю службу! Все едино… Господи! бо-слови!
Стародум(с важным чистосердечием). Ты теперь в тех летах, в которых душа наслаждаться хочет всем бытием своим, разум хочет знать, а сердце чувствовать. Ты входишь теперь в свет, где первый шаг решит часто
судьбу целой жизни, где всего чаще первая встреча бывает: умы, развращенные в своих понятиях, сердца, развращенные в своих чувствиях. О мой друг! Умей различить, умей остановиться с теми, которых дружба к тебе была б надежною порукою за
твой разум и сердце.
Значит, предвидит нечто в
судьбе твоей!
— Прости ему, Господи: сам не знает, что говорит! Эй, Борюшка, не накликай беду! Не сладко покажется, как бревно ударит по голове. Да, да, — помолчавши, с тихим вздохом прибавила она, — это так уж в
судьбе человеческой написано, — зазнаваться. Пришла и
твоя очередь зазнаться: видно, наука нужна. Образумит тебя
судьба, помянешь меня!
Возлюби душа моя возжелати
судьбы Твоя на всякое время (20).
Жива будет душа моя, и восхвалит Тя, и
судьбы Твои помогут мне (175).
Судьбу твою, мученик, думал я, узнают в Европе, я тебе за это отвечаю.
За несколько часов до отъезда я еще пишу и пишу к тебе — к тебе будет последний звук отъезжающего. Тяжело чувство разлуки, и разлуки невольной, но такова
судьба, которой я отдался; она влечет меня, и я покоряюсь. Когда ж мы увидимся? Где? Все это темно, но ярко воспоминание
твоей дружбы, изгнанник никогда не забудет свою прелестную сестру.
Что касается до
твоего положения, оно не так дурно для
твоего развития, как ты воображаешь. Ты имеешь большой шаг над многими; ты, когда начала понимать себя, очутилась одна, одна во всем свете. Другие знали любовь отца и нежность матери, — у тебя их не было. Никто не хотел тобою заняться, ты была оставлена себе. Что же может быть лучше для развития? Благодари
судьбу, что тобою никто не занимался, они тебе навеяли бы чужого, они согнули бы ребяческую душу, — теперь это поздно.
Судьбы ужасным приговором
Твоя любовь для ней была,
И незаслуженным позором
На жизнь ее она легла!
Только пасынок Ионушко
Не поверил слезам мачехи,
Положил он ей ручку на сердце,
Говорил он ей кротким голосом:
— Ой ты, мачеха,
судьба моя,
Ой ты, птица ночная, хитрая,
А не верю я слезам
твоим...
— Ты. Она тебя тогда, с тех самых пор, с именин-то, и полюбила. Только она думает, что выйти ей за тебя невозможно, потому что она тебя будто бы опозорит и всю
судьбу твою сгубит. «Я, говорит, известно какая». До сих пор про это сама утверждает. Она все это мне сама так прямо в лицо и говорила. Тебя сгубить и опозорить боится, а за меня, значит, ничего, можно выйти, — вот каково она меня почитает, это тоже заметь!
— Небось! Я хоть и взял
твой крест, а за часы не зарежу! — невнятно пробормотал он, как-то странно вдруг засмеявшись. Но вдруг все лицо его преобразилось: он ужасно побледнел, губы его задрожали, глаза загорелись. Он поднял руки, крепко обнял князя и, задыхаясь, проговорил: — Так бери же ее, коли
судьба!
Твоя! Уступаю!.. Помни Рогожина!
— О
судьбе твоей все думаю… Недолго мне, Фленушка, на свете жить. Помру, что будет с тобой?.. Душа мутится, дух замирает, только об этом подумаю. Всякий тебя обидит, никакой у тебя заступы не будет… Горько будет тебе в злобе мира, во всех суетах его… — Так, взволнованным голосом, склонив голову на плечо Фленушки, говорила Манефа.
— А ты молчи, да слушай, что отец говорит. На родителя больше ты не работник, копейки с тебя в дом не надо. Свою деньгу наживай, на свой домок копи, Алексеюшка… Таковы
твои годы пришли, что пора и закон принять… Прежде было думал я из нашей деревни девку взять за тебя. И на примете, признаться, была, да вижу теперь, что здешние девки не пара тебе… Ищи
судьбы на стороне, а мое родительское благословение завсегда с тобой.
Если ж душа у тебя после молитвы не будет спокойна и сердце станет мутиться, выкинь из мыслей того человека, старайся не видеть его и больше Богу молись — избавил бы тебя от мыслей мятежных, устроил бы
судьбу твою, как святой его воле угодно.
Наговорила гостейке турус на колесах: святой-де у нас в шабрах живет, благочестивый, учительный, постник, великий дар прозорливости имеет — всю
судьбу твою как на ладонке выложит…
— Ладно, Варюшка, хорошо ты сказала, красавица, — молвила Дарья Никитишна. — Хорошо… Добрая из тебя вышла б хозяйка, если б
судьба велела тебе замужем быть.
Твоя очередь, Дуня, — обратилась она к развеселой, болтливой Дуняше улангерской.
Узнай, Руслан:
твой оскорбитель
Волшебник страшный Черномор,
Красавиц давний похититель,
Полнощных обладатель гор.
Еще ничей в его обитель
Не проникал доныне взор;
Но ты, злых козней истребитель,
В нее ты вступишь, и злодей
Погибнет от руки
твоей.
Тебе сказать не должен боле:
Судьба твоих грядущих дней,
Мой сын, в
твоей отныне воле».
Руслан на мягкий мох ложится
Пред умирающим огнем;
Он ищет позабыться сном,
Вздыхает, медленно вертится…
Напрасно! Витязь наконец:
«Не спится что-то, мой отец!
Что делать: болен я душою,
И сон не в сон, как тошно жить.
Позволь мне сердце освежить
Твоей беседою святою.
Прости мне дерзостный вопрос.
Откройся: кто ты, благодатный,
Судьбы наперсник непонятный?
В пустыню кто тебя занес...
Узнай, по крайней мере, звуки,
Бывало, милые тебе —
И думай, что во дни разлуки,
В моей изменчивой
судьбе,
Твоя печальная пустыня,
Последний звук
твоих речей
Одно сокровище, святыня,
Одна любовь души моей.
Твой чиновник врал мне Бог знает что; но тебя не было, и я ушел, даже забыв попросить передать тебе, чтоб ты немедля ко мне прибежал — и что же? я все-таки шел в непоколебимой уверенности, что
судьба не может не послать тебя теперь, когда ты мне всего нужнее, и вот ты первый и встречаешься!
Когда постиг меня судьбины гнев,
Для всех чужой, как сирота бездомный,
Под бурею главой поник я томной
И ждал тебя, вещун пермесских дев,
И ты пришёл, сын лени вдохновенный,
О Дельвиг мой:
твой голос пробудил
Сердечный жар, так долго усыпленный,
И бодро я
судьбу благословил.
Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,
Хвала тебе — фортуны блеск холодный
Не изменил души
твоей свободной:
Всё тот же ты для чести и друзей.
Нам разный путь
судьбой назначен строгой;
Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:
Но невзначай проселочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись.
Другой на
твоем месте благословил бы
судьбу.
«Да,
твой, вечно
твой», — прибавлял он. Впереди улыбалась слава, и венок, думал он, сплетет ему Наденька и перевьет лавр миртами, а там… «Жизнь, жизнь, как ты прекрасна! — восклицал он. — А дядя? Зачем смущает он мир души моей? Не демон ли это, посланный мне
судьбою? Зачем отравляет он желчью все мое благо? не из зависти ли, что сердце его чуждо этим чистым радостям, или, может быть, из мрачного желания вредить… о, дальше, дальше от него!.. Он убьет, заразит своею ненавистью мою любящую душу, развратит ее…»
— Боже, боже, что я наделала! Я была брошена как камень на
твоем пути; я мешаю тебе… Что за странная моя
судьба! — прибавила она почти с отчаянием. — Если человеку не хочется, не нужно жить… неужели бог не сжалится, не возьмет меня? Мешать тебе…
Кто же, наконец, устроит
судьбу забитого Хлебникова, накормит, выручит его и скажет ему: «Дай мне
твою руку, брат».
Знай, близка
судьба твоя,
Ведь царевна эта — я».
Запомни же ныне ты слово мое:
Воителю слава — отрада;
Победой прославлено имя
твое;
Твой щит на вратах Цареграда:
И волны и суша покорны тебе;
Завидует недруг столь дивной
судьбе.
— Но я все-таки доволен, что удержал тебя от самоубийства, если жизнь, на самом деле, не представляет для тебя ничего в будущем, то кто же тебе мешает искать смерти, но не бесполезной, здесь, в кабинете, где пуля разбила бы тебе голову точно так же, как разбила
твоего гипсового Аполлона, а там, где
твоя смерть может послужить примером для других, может одушевить солдат и решить битву, от которой зависят
судьбы народов.
Вспоминаю каждый
твой шаг, улыбку, взгляд, звук
твоей походки. Сладкой грустью, тихой, прекрасной грустью обвеяны мои последние воспоминания. Но я не причиню тебе горя. Я ухожу один, молча, так угодно было Богу и
судьбе. «Да святится имя
Твое».
Еще ребенок ты.
Твой детский стан так тонок,
И так наивен
твой невинный разговор,
Твой голос молодой так серебристо-звонок,
И ясен и лучист задумчивый
твой взор.
Тобой нельзя, дитя, не любоваться,
Куда ни явишься, покорно все тебе.
И только я один не в силах отвязаться
От мыслей о
твоей, красавица,
судьбе.
И мучит все меня один вопрос упорный:
Что в будущем сулит роскошный
твой расцвет, —
Сокровища ль живые силы плодотворной,
Иль только пышный пустоцвет?
— Дорогая моя… Незабвенная! — с глубоким чувством говорила графиня. — Бог свидетель, как тяжела моя
судьба, но среди величайшего горя я останусь верна клятве, которую дала тебе, как и клятве, данной мною перед алтарем… Мне стоит посмотреть на
твои дорогие черты, и в душе моей возрождаются новые силы.
О, видит бог!.. Но долг другой,
И выше и трудней,
Меня зовет… Прости, родной!
Напрасных слез не лей!
Далек мой путь, тяжел мой путь,
Страшна
судьба моя,
Но сталью я одела грудь…
Гордись — я дочь
твоя!
Нас жребий один неразрывно связал,
Судьба нас равно обманула,
И тот же поток
твое счастье умчал,
В котором мое потонуло.
Но не знаю, сама ли
судьба или безграничная любовь
твоя отомстили мне за мою низость.
Охотой ли, девица
Снегурочка, вручаешь жениху
Судьбу свою? С
твоей рукою вместе
Даешь ли ты любовь ему?
В четверг рано утром завез мне Добронравов
твои листы, добрый друг Николай. Спасибо тебе за
твой рассказ — именно
судьба тебя отыскала, и я вполне уверен, что ты сделаешь все по ожиданию К. Н. Он, без сомнения, тебя выбрал не по технической части, а по бескорыстию, которое в нынешнем веке капитал. Следовательно, тебе, без всякой скромности, можно быть на этом месте тем, чем ты есть…
Крестный
твой поехал в Омск, там выдаст замуж Поленьку, которая у них воспитывалась, за Менделеева, брата жены его, молодого человека, служащего в Главном управлении Западной Сибири. Устроит молодых и зимой вернется в Покровский уезд, где купил маленькое именье. Я все это знаю из его письма — опять с ним разъехались ночью под Владимиром. Как не
судьба свидеться!
Мой первый друг, мой друг бесценный,
И я
судьбу благословил,
Когда мой двор уединенный,
Печальным снегом занесенный,
Твой колокольчик огласил;
Молю святое провиденье:
Да голос мой душе
твоейДарует то же утешенье,
Да озарит он заточенье
Лучом лицейским ясных дней!
Стыдись; не забывай
Высокого, святого назначенья:
Тебе
твой сан дороже должен быть
Всех радостей, всех обольщений жизни,
Его ни с чем не можешь ты равнять.
Не юноше кипящему, безумно
Плененному моею красотой,
Знай: отдаю торжественно я руку
Наследнику московского престола,
Царевичу, спасенному
судьбой.
Вижу, вижу:
Стыдишься ты не княжеской любви.
Так вымолви ж мне роковое слово;
В
твоих руках теперь моя
судьба,
Реши: я жду.