Неточные совпадения
То был приятный, благородный,
Короткий вызов, иль картель:
Учтиво, с ясностью холодной
Звал друга Ленский на дуэль.
Онегин с первого движенья,
К послу
такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов.
Зарецкий встал без объяснений;
Остаться доле не хотел,
Имея дома много дел,
И тотчас вышел; но Евгений
Наедине с своей душой
Был недоволен сам собой.
Он знак подаст —
и все хлопочут;
Он пьет — все пьют
и все кричат;
Он засмеется — все хохочут;
Нахмурит брови — все молчат;
Так, он хозяин, это ясно:
И Тане уж не
так ужасно,
И любопытная теперь
Немного растворила дверь…
Вдруг ветер дунул, загашая
Огонь светильников ночных;
Смутилась шайка домовых;
Онегин, взорами сверкая,
Из-за стола гремя встает;
Все встали: он к дверям идет.
Но в них не видно перемены;
Всё в них на старый образец:
У тетушки княжны Елены
Всё тот же тюлевый чепец;
Всё белится Лукерья Львовна,
Всё то же лжет Любовь Петровна,
Иван Петрович
так же глуп,
Семен Петрович
так же скуп,
У Пелагеи Николавны
Всё тот же друг мосье Финмуш,
И тот же шпиц,
и тот же муж;
А он, всё клуба член исправный,
Всё
так же смирен,
так же глух
И так же ест
и пьет за двух.
Ну, уж после
таких слов, произнесенных приятною дамою, должна была неминуемо последовать буря, но, к величайшему изумлению, обе дамы вдруг приутихли,
и совершенно ничего не последовало.
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников,
и, наконец, бестолковьем самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе
и убившего на эту уборку все состояние свое до последней копейки,
так что уж не на что было есть.
— В
таком случае, изложите ее письменно. Она пойдет в комиссию всяких прошений. Комиссия всяких прошений, пометивши, препроводит ее ко мне. От меня поступит она в комитет сельских дел, там сделают всякие справки
и выправки по этому делу. Главноуправляющий вместе с конторою в самоскорейшем времени положит свою резолюцию,
и дело будет сделано.
Чтоб еще более облагородить русский язык, половина почти слов была выброшена вовсе из разговора
и потому весьма часто было нужно прибегать к французскому языку, зато уж там, по-французски, другое дело: там позволялись
такие слова, которые были гораздо пожестче упомянутых.
«Приказано сей же час явиться к генерал-губернатору!» Чичиков
так и обомлел.
Наконец кучер, потерявши терпение, прогнал
и дядю Митяя
и дядю Миняя,
и хорошо сделал, потому что от лошадей пошел
такой пар, как будто бы они отхватали не переводя духа станцию.
— Точно-с, Павел Иванович, — сказал Селифан, оборотясь с козел, веселый, — очень почтенный барин. Угостительный помещик! По рюмке шампанского выслал. Точно-с,
и приказал от стола отпустить блюда — оченно хорошего блюда, деликатного скусу.
Такого почтительного господина еще
и не было.
Шутить он не любил
и двумя городами разом хотел заткнуть глотку всем другим портным,
так, чтобы впредь никто не появился с
такими городами, а пусть себе пишет из какого-нибудь «Карлсеру» или «Копенгара».
Отделавши суп
и запивши рюмкой наливки (наливка была отличная), Чичиков сказал
так Костанжоглу...
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то ни было, человек знакомый,
и у губернатора,
и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад
и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце
и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Таким образом рассуждали
и говорили в городе,
и многие, побуждаемые участием, сообщили даже Чичикову лично некоторые из сих советов, предлагали даже конвой для безопасного препровожденья крестьян до места жительства.
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам.
И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений
и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки,
так что
и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
Так и кончилось знакомство.
— Изволь,
так и быть, в шашки сыграю.
Полились целые потоки расспросов, допросов, выговоров, угроз, упреков, увещаний,
так что девушка бросилась в слезы, рыдала
и не могла понять ни одного слова; швейцару дан был строжайший приказ не принимать ни в какое время
и ни под каким видом Чичикова.
Вообще говоря, он любил первенствовать, любил фимиам, любил блеснуть
и похвастаться умом, любил знать то, чего другие не знают,
и не любил тех людей, которые знают что-нибудь
такое, чего он не знает.
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб
и шинелей, пудря усы людей
и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже
и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий
и сердце
и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог свою Россию,
и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях
и под полуденным роскошным небом.
Какие-то бродяги пропустили между ними слухи, что наступает
такое время, что мужики должны <быть> помещики
и нарядиться во фраки, а помещики нарядятся в армяки
и будут мужики, —
и целая волость, не размысля того, что слишком много выйдет тогда помещиков
и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать.
Пролетки были поданы,
и он поехал тот же час к полковнику, который изумил его
так, как еще никогда ему не случалось изумляться.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе,
и наконец затянул какую-то песню, до
такой степени необыкновенную, что сам Селифан слушал, слушал
и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись
таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости
и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой
и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с одной, то с другой стороны трактирным слугою,
и сел в бричку.
Все были
такого рода, которым жены в нежных разговорах, происходящих в уединении, давали названия: кубышки, толстунчика, пузантика, чернушки, кики, жужу
и проч.
Задумался ли он над участью Абакума Фырова или задумался
так, сам собою, как задумывается всякий русский, каких бы ни был лет, чина
и состояния, когда замыслит об разгуле широкой жизни?
— А! — Он тут же развернул ее, пробежал глазами
и подивился чистоте
и красоте почерка. — Славно написано, — сказал он, — не нужно
и переписывать. Еще
и каемка вокруг! кто это
так искусно сделал каемку?
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою,
и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с
таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях
и давно лезла оттуда подкладка, за что
и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад
и Чистилище провожает автора до Рая.]
и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла
и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.]
и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою
и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга
и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность,
и мнение купцов было
такое, что Алексей Иванович «хоть оно
и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Они
так полюбили его, что он не видел средств, как вырваться из города; только
и слышал он: «Ну, недельку, еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом, он был носим, как говорится, на руках.
— Управитель
так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят,
так вот ты как!»
И вдруг, с этим словом, перемена лиц
и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года
и просидел немец в тюрьме.
Он насильно пожал ему руку,
и прижал ее к сердцу,
и благодарил его за то, что он дал ему случай увидеть на деле ход производства; что передрягу
и гонку нужно дать необходимо, потому что способно все задремать
и пружины сельского управленья заржавеют
и ослабеют; что вследствие этого события пришла ему счастливая мысль: устроить новую комиссию, которая будет называться комиссией наблюдения за комиссиею построения,
так что уже тогда никто не осмелится украсть.
Потом, что они вместе с Чичиковым приехали в какое-то общество в хороших каретах, где обворожают всех приятностию обращения,
и что будто бы государь, узнавши о
такой их дружбе, пожаловал их генералами,
и далее, наконец, бог знает что
такое, чего уже он
и сам никак не мог разобрать.
Вышед из училища, он не хотел даже отдохнуть:
так сильно было у него желанье скорее приняться за дело
и службу.
Запустить
так имение, которое могло бы приносить по малой мере пятьдесят тысяч годового доходу!»
И, не будучи в силах удержать справедливого негодования, повторял он: «Решительно скотина!» Не раз посреди
таких прогулок приходило ему на мысль сделаться когда-нибудь самому, — то есть, разумеется, не теперь, но после, когда обделается главное дело
и будут средства в руках, — сделаться самому мирным владельцем подобного поместья.
Выбрившись, принялся он за одеванье живо
и скоро,
так что чуть не выпрыгнул из панталон.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего
и в сжатых губах
такое глубокое выражение, какого, может быть,
и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да
и то в минуту самого головоломного дела.
Случись же
так, что, как нарочно, в то время, когда господа чиновники
и без того находились в затруднительном положении, пришли к губернатору разом две бумаги.
Если бы хоть кто-нибудь из тех людей, которые любят добро, да употребили бы столько усилий для него, как вы для добыванья своей копейки!.. да умели бы
так пожертвовать для добра
и собственным самолюбием,
и честолюбием, не жалея себя, как вы не жалели для добыванья своей копейки!..
— Нет, не повалю, — отвечал Собакевич, — покойник был меня покрепче, —
и, вздохнувши, продолжал: — Нет, теперь не те люди; вот хоть
и моя жизнь, что за жизнь?
так как-то себе…
«Нет, этого мы приятелю
и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков
и потом объяснил, что
такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что если он уже действительно
так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это
такая безделица, о которой даже не стоит
и говорить.
И вспоминал он часто об Александре Петровиче,
и так ему бывало грустно, что не знал он, куда деться от тоски.
(Из записной книжки Н.В. Гоголя.)] загромождены были
таким множеством холстов, сукон, овчин выделанных
и сыромятных, высушенными рыбами
и всякой овощью, или губиной.
— А ей-богу,
так! Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть
и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай взял бы.
Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток,
так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
Впрочем, редко случалось, чтобы это было довезено домой; почти в тот же день спускалось оно все другому, счастливейшему игроку, иногда даже прибавлялась собственная трубка с кисетом
и мундштуком, а в другой раз
и вся четверня со всем: с коляской
и кучером,
так что сам хозяин отправлялся в коротеньком сюртучке или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем.
— Мне совестно наложить на вас
такую неприятную комиссию, потому что одно изъяснение с
таким человеком для меня уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать, что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в Петербурге, вышел кое-как в люди, женившись там на чьей-то побочной дочери,
и заважничал. Задает здесь тоны. Да у нас в губернии, слава богу, народ живет не глупый: мода нам не указ, а Петербург — не церковь.
— Но знаете ли, что
такого рода покупки, я это говорю между нами, по дружбе, не всегда позволительны,
и расскажи я или кто иной —
такому человеку не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.
Бесчестное дело брать взятки сделалось необходимостью
и потребностью даже
и для
таких людей, которые
и не рождены быть бесчестными.
Уже несколько минут стоял Плюшкин, не говоря ни слова, а Чичиков все еще не мог начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина,
так и всего того, что было в его комнате.
Праздность, драка, сплетни
и всякие ссоры завелись между прекрасным полом
такие, что мужья то
и дело приходили к нему с
такими словами: «Барин, уйми беса-бабу!