Неточные совпадения
Да во всем,
и в просвещении,
и в обхождений,
и во вкусе,
и в политике,
так что не успеешь приглядеться к чему-нибудь, смотри — уже опять новое.
Но, дяденька, братец
и соседушка, сосчитайте, что у вас на ваши прихоти лишнего в год изойдет,
так вот вам
и просвещение!
Еше только внесут этот судок с шестью карафинами —
и называвшийся прилично — кабачок,
так по комнатам пойдет аромат, — истинно аромат,
так теперь обоняю.
Да, выпивши, уст не разведешь:
так и слипнутся.
Прежде бывало
так: святками вот я
и поеду к соседу, у кого, по очереди, все съехались.
Иная, приехав недавно, не успела теплых перчаток снять: по ряду подойдешь к ней: вот она хвать-хвать за перчатку, рука вспотела, пальцы отекли, перчатка не слезает, уж она
и зубами тащит, уж она рвет ее, а перчатка, хоть ты что,
так не лезет…
Все равно, пожалуйте
и так".
Тут же, только тебя усадили за жирные пироги, из которых сок
так и течет от изобильной приправы масла
и сметаны, вдруг входит одна из дочерей хозяйских, или
и чужая барышня, которой не было при моем приезде,
и я с нею не виделся (то есть не подходил к ее руке), то я бросаю пирог
и, как салфетки при завтраке не бывает, обтираю свой замасленный
и засметаненный рот носовым платком, а если позабыл его дома, то ладонью,
и подхожу к ручке новопришедшей барышни.
Оно-таки
и вежливо, политика того требует, а теперь
и политика изменилася!
Роста
и фигуры порядочной, немного прихрамывает, но в бланжевых нанковых широких брюках; жилет из красной аладжи, в белой хорошо собранной — манишке; блестящие перламутровые на ней пуговки
и булавка с изображением мухи — простой, но как натурально сделанной, словно вот живая прилетела
и села; сертучок на нем голубого камлота, ловко сшитый, нараспашку; по всему
таки видно, что этот человек бывал в губернском городе в лучших обществах.
Во весь обед, хоть бы он раз встал да обошел гостей, да припросил, чтобы больше кушали
и пили;
и, коли правду сказать,
так и около себя сидящих не просил о том, сам же кушал все исправно.
Прежде же, когда бывало у него обедают гости,
так он не присядет, все обходит
и все упрашивает:"
и это скушай,
и того прибавь,
и сего выпей".
Несмотря ни на что, маменька все уверяли, что у них должен быть еще сын; но, когда батенька возражали на это, что уже
и так довольно
и что не должно против натуры итти, то маменька, не понимая ничего, потому что российской грамоты не знали, настаивали на своем
и даже открыли, что они видели видение, что у них будет-де сын
и коего должно назвать Дмитрюшею.
Маменька плакали (они были очень слезливы: чуть услышат что печальное, страшное или не по их чувствам
и воле, тотчас примутся в слезы;
такая была их натура)
и уверяли, что точно должно быть у них сыну, но батенька решительно сказали:"Это у тебя, душко, мехлиодия!"
Так батенька называли меланхолию, которой приписывали все несбыточные затеи.
Так вот с этого-то крыльца Павлуся скатился вниз
и повредил себя.
Для сего они приказали старому нашему Кондрату, — который, по наслышке, рвал зубы
и оттого назывался «цылюрыком», —
так этому медику батенька растолковавши, как они об оспе слышали, приказали ему привить.
Пожалуйте. Оспа пристала, да какая!
Так отхлестала бедных малюток
и так изуродовала, что страшно было смотреть на них. Маменька когда увидели сих детей своих, то, вздохнувши тяжело, покачали головою
и сказали:"А что мне в
таких детях? Хоть брось их! Вот уже трех моих рождений выкидываю из моего сердца, хотя
и они кровь моя. Как их любить наравне с прочими детьми! Пропали только мои труды
и болезни!"
И маменька навсегда сдержали слово: Павлусю, Юрочку
и Любочку они никогда не любили за их безобразие.
Такое отличие вразумило меня, что я маменькин «пестунчик» (любимец), что
и подтвердилось потом.
Нас
так и наставляли: маменька не один раз нам изъясняли, что воробей между птицами — то же, что жид между людьми,
и потому щадить их не должно.
Среди
таких невинных игр
и забав нас позовут обедать.
Я, по счастью моему, был в Петербурге — не из тщеславия хвалюсь этим, а к речи пришлось — обедал у порядочных людей
и даже обедывал в «Лондоне», да не в том Лондоне, что есть в самой Англии город, а просто большой дом, не знаю, почему «Лондоном» называемый,
так я,
и там обедывая, — духа
такого борща не видал.
Потом мясо из борща разрежет тебе нянька кусочками на деревянной тарелке,
и сверху еще присолит крупною, невымытою солью — тогда еще была натура:
так и уписывай.
Потом дадут ногу большого, жирнейшего гуся или индюка: грызи зубами, обгрызывай кость до последнего, а жир — верите ли?
так и течет по рукам; когда не успеешь обсосать тут же рук, то
и на платье потечет, особливо если нянька, обязанная утирать нам рот, зазевается.
Спасибо, тогда ни у нас
и нигде не было серебряных ложек, а все деревянные:
так оно
и не больно; тогда загудит в голове, как будто в пустом котлике.
Описав домашнее наше времяпровождение, не излишним почитаю изложить
и о делаемых батенькою «банкетах» в уреченные дни года.
И что это были за банкеты!.. Куда! В нынешнее время
и не приснится никому задать
такой банкет,
и тени подобного не увидишь!., а еще говорят, что все вдалися в роскошь! Да какая была во всем чинность
и регула!..
А птица — пальцем можно было разделять, а жир с нее во рту не помещается,
так и течет!
"
Так ты вот что сделай, — сказали маменька, не долго думавши: — заднюю часть барана употреби на стол, а передняя пусть живет
и пасется в поле, пока до случая".
Кухарь
так и расхохотался.
Да как додумались
и увидели, что они сказали нелепое
и смешное,
так махнули рукой, покраснели, как вишневка,
и ушли от кухаря.
Самую жирнейшую взял, теперь весь саж хоть брось!"Впрочем, маменька это делали не от скупости
и не жалея подать гостям лучшее, а
так: любили, чтоб всего было много в запасе
и чтобы все было лучшее.
Они, бывало,
и гостям хвалятся, что благословенны природою как изобилием детей,
так и домашним скотом, то есть птицею
и проч.
Они, каждый, за всем смотрят по своей части, все наблюдают,
и беда конюху, если он принял овес не чисто вывеянный, сено луговое, а не лучшее из степного; беда ключнику, если кубки не полны нацежены, для лучшего стола приготовлены худшего сорта напитки; беда булочнице, если булки не хорошо испечены; кухарке, если страва (кушанье) для людей не
так вкусно
и не в достатке изготовлена.
Батенька, хотя
и были очень политичны, но, когда уж им чего захачивалось,
так уж поставят на своем.
Пожалуйте, о чем, бишь, я говорил? Да, о банкете…
Так. Вот в этот торжественный день, прежде всего, утром еще, является команда казаков для почетного караула, поелику в доме будет находиться сам пан полковник своею особою. При этой команде всегда находятся сурмы (трубы)
и бубны (литавры). Команда
и устроит свой караул.
Неприлично же было
такую персону, как был в то время его ясновельможность, пан полковник, угощать при двадцати только человеках; следовало
и звать, чести ради гостя, хоть сотню; следовало же всем
и приехать, из уважения к
такому лицу,
и сделать честь батеньке, не маленькому пану по достатку
и знатности древнего рода.
То платье знаете, что при дамах неприлично называть — красного сукна, широкое; пояса блестят, точно кованые; за поясом, на золотой или серебряной цепочке — нож с богатою оправою; сапоги сафьяна красного, желтого или зеленого; а кто пощеголеватее,
так и на высоких подковах; волоса красиво подбриты в кружок, усы приглаженные, опрятные, как называли тогда — «чепурные».
Кунтуши богатейшей парчи,
такой, что
и не согнешь; на стану перехвачено, сутою сеткою выложено; корсеты глазетовые; запасочки заморских пестрых материй, плотных, как лубок.
Каждая все это получила от матери, а та — от своей матери,
и так все выше; теперь носит сама
и передаст будущим своим дочерям
и внукам.
(Тут все, написанное мною, моя невестка, второго сына жена, женщина модная, воспитанная в пансионе мадам Гросваш, зачернила
так, что я не мог разобрать, а повторить — не вспомнил, что написал было. Ну, да
и нужды нет. Мы
и без того все знаем все. Гм!).
Вот такие-то гости собрались
и сидят чинно.
Так, уже к полудню, часов в одиннадцать, сурмы засурмили, бубны забили — едет сам, едет вельможный пан полковник в своем берлине; машталер то
и дело хлопает бичом на четверню вороных коней, в шорах посеребренных, а они без фореса, по-теперешнему форейтора, идут на одних возжах машталера, сидящего на правой коренной. Убор на машталере
и кожа на шорах зеленая, потому что
и берлин был зеленый.
За
такую отличную честь маменька опять ему пренизко поклонились
и униженно просили его ясновельможность осчастливить их убогую хижину своим присутствием.
Полковник просил их итти вперед: но маменьку — нужды нет, что они были
так несколько простоваты — где надобно, трудно было их провести: хотя они
и слышали, что пан полковник просит их итти вперед, хотя
и знали, что он вывез много петербургской политики, никак же не пошли впереди пана полковника
и, идучи сзади его, взглянулись с батенькою, на лице которого сияла радостная улыбка от ловкости маменькиной.
Если ответ должен быть утвердительный, то это
и без речей показывал поклон; если же следовало возразить что пану полковнику, то, не осмеливаясь на
такую дерзость, изъясняли это поклоном.
Пан полковник, разговаривая со старшими, которые стояли у стены
и отнюдь не смели садиться, изволили закашляться
и плюнуть вперед себя. Стремительно один из бунчуковых товарищей, старик почтенный, бросился
и почтительно затер ногою плеванье его ясновельможности:
так в тот век политика была утончена!
Пан полковник был политичен. Он, не пивши, держал чарку, пока все не налили себе,
и тогда принялся пить. Все гости смотрели на него:
и если бы он выкушал всю чарку разом, то
и они выпили бы
так же; но как полковник кушал, прихлебывая, то
и они
и не смели выпивать прежде его. Когда он изволил морщиться, показывая крепость выкушанной водки, или цмокать губами, любуясь вкусом водки, то
и они все делали то же из угождения его ясновельможности.
На стол уставлены были часто большие оловянные блюда, или мисы, отлично, как зеркало, блестяще
так вычищенные,
и все с гербами Халявских, наполненные, то есть мисы, борщами разных сортов.
Для сидящих не было более приборов, как оловянная тарелка, близ нее — большие ломти хлеба белого
и черного, ложка деревянная, лаком покрытая —
и все это, через всю длину, на обоих концах покрывало длинное полотенце,
так же вышитое, как
и скатерть.
Ей, истинно, не лгу: теперь никому
и не приснится вкус
таких напитков; а чтоб сварить или приготовить,
так и не говорите: никто
и понятия не имеет.
Да подите же с ним, начните его кушать, то есть пить,
так от третьего глотка вы именно не раздвинете губ своих: они
так и слипнутся.
Но оставим ученые рассуждения
и возвратимся к батенькиному банкету.
Так извольте же припомнить, что этакие меды
и пива стоят по всему столу. Увидите же, что из этого после выйдет.