Неточные совпадения
Местами сосновый лес замыкает дорогу
и так тесно сжимает ее, что нет ствола, на котором бы оси колес не провели царапины или не положили дегтярного знака; местами предстоит въезжать по самую ступицу в сыпучий песок или, что еще хуже, приходится объезжать на авось топкие места на дне лощин.
В последних числах марта, в день самого Благовещения, на одной из
таких дорог, ведшей из села Сосновки к Оке, можно было встретить оборванного старика, сопровождаемого
таким же почти оборванным мальчиком. Время было раннее. Снежные холмистые скаты, обступившие дорогу,
и темные сосновые леса, выглядывающие из-за холмов, только что озарились солнцем.
Дядя Аким (
так звали его) принадлежал к числу тех людей, которые весь свой век плачут
и жалуются, хотя сами не могут дать себе ясного отчета, на кого сетуют
и о чем плачут.
Требовалось ли починить телегу — он с готовностью принимался за работу,
и стук его топора немолчно раздавался по двору битых два часа; в результате оказывалось, однако ж, что Аким искромсал на целые три подводы дерева, а дела все-таки никакого не сделал — запряг прямо, как говорится, да поехал криво!
Живал он в пастухах, нанимался сады караулить, нанимался на мельницах, на паромах, на фабриках, исходил почти все дома во всех приречных селах —
и все-таки нигде не пристраивался.
Бывало, день-деньской сидит он над мальчиком
и дует ему над ухом в самодельную берестовую дудку или же возит его в тележке собственного изделия, которая имела свойство производить
такой писк, что, как только Аким тронется с нею, бывало, по улице, все деревенские собаки словно взбесятся: вытянут шеи
и начнут выть.
Ну,
так и есть, пошел теперь по снегу шмыгать!..
— Э, э! Теперь
так вот ко мне зачал жаться!.. Что, баловень? Э? То-то! — произнес Аким, скорчивая при этом лицо
и как бы поддразнивая ребенка. — Небось запужался, а? Как услышал чужой голос,
так ластиться стал: чужие-то не свои, знать… оробел, жмешься… Ну, смотри же, Гришутка, не балуйся тут, — ох, не балуйся, — подхватил он увещевательным голосом. — Станешь баловать, худо будет: Глеб Савиныч потачки давать не любит… И-и-и, пропадешь — совсем пропадешь… так-таки
и пропадешь… как есть пропадешь!..
Аким говорил все это вполголоса,
и говорил, не мешает заметить,
таким тоном, как будто относил все эти советы к себе собственно; пугливые взгляды его
и лицо показывали, что он боялся встречи с рыбаком не менее, может статься, самого мальчика.
— А,
так ты опять за свое, опять баловать!.. Постой, постой, вот я только крикну: «Дядя Глеб!», крикну — он те даст!
Так вот возьмет хворостину да тебя тут же на месте
так вот
и отхлещет!.. Пойдем, говорю, до греха…
Побежденный
таким доводом, мальчик тотчас же замолк
и еще плотнее прижался к своему спутнику.
Такие же точно изображения наполняли подол матери;
и тогда как одна рука ее поддерживала складки подола, другая брала поочередно одну птицу за другою
и высоко подбрасывала их на воздух.
Вон еще один! — продолжала она, суетясь вокруг мальчика, который, успев уже отведать жаворонка, бил, смеясь, в ладоши
и жадно следил за всеми движениями матери [Обряд этот совершается простолюдинами Тульской губернии ежегодно в утро Благовещения; в это утро (
так по крайней мере уверяет народ) прилетают жаворонки — первые возвестители тепла.
В ознаменование
такой радости домохозяйки пекут из теста их изображения
и разбрасывают их на кровли домов.
Ободренный
такою мирною сценою, дядя Аким выступил вперед
и очутился против старухи в ту самую минуту, как она подбрасывала свой последний жаворонок.
— Здравствуй, Глеб Савиныч! — сказал Аким
таким голосом, как будто он только что лишился отца, матери
и всего имущества.
— Здравствуй, сватьюшка!.. Ну-ну, рассказывай, отколе? Зачем?.. Э, э, да ты
и парнишку привел! Не тот ли это, сказывали, что после солдатки остался… Ась? Что-то на тебя, сват Аким, смахивает… Маленько покоренастее да поплотнее тебя будет, а в остальном — весь, как есть, ты! Вишь, рот-то… Эй, молодец, что рот-то разинул? — присовокупил рыбак, пригибаясь к Грише, который смотрел на него во все глаза. — Сват Аким, или он у тебя
так уж с большим
таким ртом
и родился?
— Что ж
так? Секал ты его много, что ли?.. Ох, сват, не худо бы, кабы
и ты тут же себя маненько, того… право слово! — сказал, посмеиваясь, рыбак. — Ну, да бог с тобой! Рассказывай, зачем спозаранку, ни свет ни заря, пожаловал, а? Чай, все худо можется, нездоровится… в людях тошно жить…
так стало тому
и быть! — довершил он, заливаясь громким смехом, причем верши его
и все туловище заходили из стороны в сторону.
— Эк, какую теплынь господь создал! — сказал он, озираясь на все стороны. —
Так и льет… Знатный день! А все «мокряк» [Юго-западный ветер на наречии рыбаков
и судопромышленников. (Прим. автора.)] подул — оттого… Весна на дворе — гуляй, матушка Ока, кормилица наша!.. Слава те, господи! Старики сказывают: коли в Благовещение красен день,
так и рыбка станет знатно ловиться…
Он представлял совершеннейший тип тех приземистых, но дюжесплоченных парней с румянцем во всю щеку, вьющимися белокурыми волосами, белой короткой шеей
и широкими, могучими руками, один вид которых мысленно переносит всегда к нашим столичным щеголям
и возбуждает по поводу их невольный вопрос: «Чем только живы эти господа?» Парень этот, которому, мимоходом сказать, не стоило бы малейшего труда заткнуть за пояс десяток
таких щеголей, был, однако ж, вида смирного, хотя
и веселого; подле него лежало несколько кусков толстой березовой коры, из которой вырубал он топором круглые, полновесные поплавки для невода.
Вестимо, он теперь махочка: взять нечего; ну, а как подрастет, произойдет ваше рыбацкое рукомесло,
так и он также подмогать станет…
Ну
так вот, звал он меня к себе,
и деньги дает хорошие.
Ну, хоть бы вот возьми он тебя,
так и за глаза.
— Сделали, сделали! То-то сделали!.. Вот у меня
так работник будет — почище всех вас! — продолжал Глеб, кивая младшему сыну. — А вот
и другой! (Тут он указал на внучка, валявшегося на бредне.) Ну, уж теплынь сотворил господь, нечего сказать!
Так тебя солнышко
и донимает; рубаху-то, словно весною, хошь выжми… Упыхался, словно середь лета, — подхватил он, опускаясь на лавку подле стола, но все еще делая вид, как будто не примечает Акима.
— Ну,
так что ж ты ломаешься, когда
так? Ешь! Али прикажешь в упрос просить? Ну, а парнишку-то! Не дворянский сын: гляденьем сыт не будет; сажай
и его! Что, смотрю, он у тебя
таким бычком глядит, слова не скажет?
— Знамо, батюшка, глупенек еще, — отвечал Аким, суетливо подталкивая Гришку, который не трогался с места
и продолжал смотреть в землю. — Вот, Глеб Савиныч, — подхватил он, переминаясь
и робко взглядывая на рыбака, — все думается, как бы… о нем, примерно, сокрушаюсь… Лета его, конечно, малые — какие его лета! А все… как бы… хотелось к ремеслу какому приставить… Мальчишечка смысленый, вострый… куды тебе! На всякое дело:
так и…
— Вот как, приемыш… Слыхал я, сватьюшка, старая песня поется (тут рыбак насмешливо тряхнул головою
и произнес скороговоркою): отца, матери нету; сказывают, в ненастье ворона в пузыре принесла…
Так, что ли?
Так-то
и во всяком деле: тяжко сдвинуть только передние колеса, а сдвинул — сами покатятся!..
— Твое дело: как знаешь,
так и делай, — сухо отвечал рыбак. — Мы эти виды-то видали: смолоду напрял ниток с узлами, да потом: нате, мол, вам, кормильцы, распутывайте!.. Я тебе сказал: парнишку возьму, пожалуй, а тебя мне не надыть!
Сдается мне, весна будет ранняя; еще неделя либо две
такие простоят, как нонешняя, глазом не смигнешь — задурит река;
и то смотрю: отставать кой-где зачала от берегов.
Кабы с нашего участка, что нанимаем, рыбу-то возами возили,
так с нас заломили бы тысячу, не то
и другую…
Сосновское общество знает счет: своего не упустит; а мы всего сто целковых за участок-то платим; каков лов,
такая и плата…
— А хоть бы
так, хоть бы
и в «рыбацкие слободки»: я, чай, ведь не даром пойду, — произнес Петр отрывистым тоном.
Глеб провел ладонью по высокому лбу
и сделался внимательнее: ему не раз уже приходила мысль отпустить сына на заработки
и взять дешевого батрака. Выгоды были слишком очевидны, но грубый, буйный нрав Петра служил препятствием к приведению в исполнение
такой мысли. Отец боялся, что из заработков, добытых сыном, не увидит он
и гроша. В последние три дня Глеб уже совсем было решился отпустить сына, но не делал этого потому только, что сын предупредил его, — одним словом, не делал этого из упрямства.
Заря только что занималась, слегка зарумянивая край неба; темные навесы, обступившие со всех сторон Глеба, позволяли ему различить бледный серп месяца, клонившийся к западу,
и последние звезды, которые пропадали одна за другою, как бы задуваемые едва заметным ветерком — предшественником рассвета. Торжественно-тихо начиналось утро; все обещало
такой же красный, солнечный день, как был накануне.
Так же точно было
и с нашим рыбаком: вся разница заключалась в том, может статься, что лицо его выражало довольство
и радость, не всегда свойственные другим хозяевам.
— Так-то,
так! Я
и сам об этом думаю: родня немалая; когда у моей бабки кокошник горел, его дедушка пришел да руки погрел… Эх ты, сердечная! — прибавил, смеясь, рыбак. — Сватьев не оберешься, свояков не огребешься — мало ли на свете всякой шушеры! Всех их в дом пущать — жирно будет!
— Ну,
так как же, по-твоему, стало,
и мальчишку надо взять, а? — продолжал допытывать Глеб.
— Полно же, ну! — вымолвил муж, переменив вдруг голос. — Посмеялся
и шабаш!
Так уж
и быть: будь по-твоему! Пущай оба остаются! Мотри только, не говори об этом до поры до времени… Слышь?
— Ей-богу, право! Сам сказал; сначала-то уж он
и так и сяк, путал, путал… Сам знаешь он какой:
и в толк не возьмешь,
так тебя
и дурит; а опосля сам сказал: оставлю его, говорит, пускай живет!
— Ну-ткась, сват, возьми-ка зачерпни поди водицы… Вон в углу стоит; давай сюда: мы его умоем, когда
так! — проговорил рыбак, ставя перед собою Гришку
и наклоняя ему вперед голову. — Лей! — заключил он, протягивая ладонь.
Возьмет „форс“ на себя!..»
Такие мысли свойственны хозяевам, когда дело идет о работнике
и труженике.
Нет народа, который бы
так крепко отстаивал свою собственность
и так сильно соблюдал свои материальные выгоды, как русский народ.
«Ничего, авось, небось
и как-нибудь»,
так часто произносимые русским мужиком, повторяются им точно
так же, если хотите, когда он у себя дома; в последнем случае, однако ж, слова эти выражают, поверьте, скорее торопливость, желание сработать больше, сбыть выгоднее, чем беспечность или нерадение.
Впрочем,
такие свойства русского мужика издали только бросаются в глаза
и кажутся достойными порицания; на самом деле они отличаются от свойств других людей только формою, которая у простолюдина немного погрубее — погрубее потому, может статься, что простодушнее…
— А я
и сам не знаю, за что, — отвечал со вздохом Ваня. — Я на дворе играл, а он стоял на крыльце; ну, я ему говорю: «Давай, говорю, играть»; а он как пхнет меня: «Я-те лукну!» — говорит,
такой серчалый!.. Потом он опять говорит: «Ступай, говорит, тебя тятька кличет». Я поглядел в ворота: вижу, ты меня не кличешь,
и опять стал играть; а он опять: «Тебя, говорит, тятька кличет; ступай!» Я не пошел… что мне!.. Ну, а он тут
и зачал меня бить… Я
и пошел…
—
Так, стало, сдачи-то ты
и не дал?
— И-и-и, батюшка, куды! Я чай, он теперь со страху-то забился в уголок либо в лукошко
и смигнуть боится. Ведь он это
так только… знамо, ребятеночки!.. Повздорили за какое слово, да давай таскать… А то
и мой смирен, куда те смирен! — отвечал дядя Аким, стараясь, особенно в эту минуту, заслужить одобрение рыбака за свое усердие, но со всем тем не переставая бросать беспокойные взгляды в ту сторону, где находился Гришутка.
— Шабаш, ребята! — весело сказал Глеб, проводя ладонью по краю лодки. — Теперь не грех нам отдохнуть
и пообедать. Ну-ткась, пока я закричу бабам, чтоб обед собирали, пройдите-ка еще разок вон тот борт… Ну, живо! Дружней! Бог труды любит! — заключил он, поворачиваясь к жене
и посылая ее в избу. — Ну, ребята, что тут считаться! — подхватил рыбак, когда его хозяйка, сноха
и Ваня пошли к воротам. — Давайте-ка
и я вам подсоблю… Молодца, сватушка Аким!
Так! Сажай ее, паклю-то, сажай! Что ее жалеть!.. Еще, еще!
—
Так и есть: он! — сказал рыбак.