Неточные совпадения
— Эй, тетка! — сказал есаул
старухе, — поговори
сыну, авось тебя послушает… Ведь это только Бога гневить. Да посмотри, вот и господа уж два часа дожидаются.
Есаулы привезли
сыновьям Тараса благословенье от
старухи матери и каждому по кипарисному образу из Межигорского киевского монастыря.
Она знала, что
старуху ждут со дня на день, знала, что
старуха будет рада выбору
сына, и ей странно было, что он, боясь оскорбить мать, не делает предложения; однако ей так хотелось и самого брака и, более всего, успокоения от своих тревог, что она верила этому.
— Вы меня совершенно осчастливили, — промолвил он, не переставая улыбаться, — я должен вам сказать, что я… боготворю моего
сына; о моей
старухе я уже не говорю: известно — мать!
Егоровна, добрая
старуха, некогда ходившая за его
сыном, теперь сделалась и его нянькою.
Подумав несколько, старик велел малому ввести посетителя в залу, а
старуху послал вниз с приказанием к младшему
сыну сейчас же и явиться к нему наверх.
Женщины с растрепанными волосами, с криком и слезами, в каком-то безумии бегали, валялись в ногах у полиции, седые
старухи цеплялись за
сыновей.
На другую пролетку уселась зеленая
старуха со старшим
сыном, офицером, — она сидела, как написанная, а он чесал себе бороду ручкой сабли и позевывал.
Я ненавидел
старуху — да и
сына ее — сосредоточенной ненавистью, и много принесло мне побоев это тяжелое чувство. Однажды за обедом она сказала, страшно выкатив глаза...
Отец не думает, что он старше своего
сына, а
сын не почитает отца и живет, как хочет;
старуха мать в юрте имеет не больше власти, чем девочка-подросток.
Старуха и
сын уже отбыли каторгу, а старик Карп Николаевич, 66 лет, всё еще каторжный.
Судят да рядят в народе: «Слыхано ль, видано ль, чтоб столетняя
старуха сына роди́ла?
Бросила горшки свои Фекла; села на лавку и, ухватясь руками за колена, вся вытянулась вперед, зорко глядя на
сыновей. И вдруг стала такая бледная, что краше во гроб кладут. Чужим теплом Трифоновы дети не грелись, чужого куска не едали, родительского дома отродясь не покидали. И никогда у отца с матерью на мысли того не бывало, чтобы когда-нибудь их
сыновьям довелось на чужой стороне хлеб добывать. Горько бедной Фекле. Глядела, глядела
старуха на своих соколиков и заревела в источный голос.
— Да у них старик со
старухой,
сын ихний — питерщик — и сноха.
Читатель, конечно, сам догадывается, что старики Углаковы до безумия любили свое единственное детище и почти каждодневно ставились в тупик от тех нечаянностей, которые Пьер им устраивал, причем иногда мать лучше понимала, к чему стремился и что затевал
сын, а иногда отец. Вошедший невдолге камердинер Пьера просил всех пожаловать к больному. Муза Николаевна сейчас же поднялась; но Сусанна Николаевна несколько медлила, так что
старуха Углакова проговорила...
— Так-то так, — возражает
старуха, — да что радости! вот у Петра Васильича сын-офицер из полку приехал, взял да отца по шее из дома и выгнал!
Кормилицу мою, семидесятилетнюю
старуху Домну, бог благословил семейством. Двенадцать человек детей у нее, всё —
сыновья, и все как на подбор — один другого краше. И вот, как только, бывало, пройдет в народе слух о наборе, так
старуха начинает тосковать. Четырех
сынов у нее в солдаты взяли, двое послужили в ополченцах. Теперь очередь доходит до внуков. Плачет
старуха, убивается каждый раз, словно по покойнике воет.
Отец эту девушку выдает замуж за мужика, наказывает ее мать
старуху, зачем она допустила свидание дочери с
сыном.
— Вероятно… Машу Кривцову, помните, я к вам приводила… хорошенькая такая… фрейлиной ее сделали. Она
старухе Тучковой как-то внучкой приходится; ну, а у этой ведь три
сына под Бородиным были убиты, она и писала государю, просила за внучку; ту и сделали для нее фрейлиной.
Базар на Ключевском был маленький, всего лавок пять; в одной старший
сын Основы сидел с мукой, овсом и разным харчем, в другой торговала разною мелочью
старуха Никитична, в третьей хромой и кривой Желтухин продавал разный крестьянский товар: чекмени, азямы, опояски, конскую сбрую, пряники, мед, деготь, веревки, гвозди, варенье и т. д.
Услужливая Таисья заставила Мухина проделать эту раскольничью церемонию, как давеча Нюрочку, и
старуха взяла
сына за голову и, наклоняя ее к самому полу, шептала...
Мать и
сын, наверное, опять разошлись бы, если бы не вмешалась начетчица, которая ловко, чисто по-бабьи сумела заговорить упрямую
старуху.
— Бог тебя простит, Мосеюшко, бог благословит, — с строгою ласковостью в голосе ответила
старуха, довольная покорностью этого третьего
сына.
— А, так ты вот как с матерью-то разговариваешь!.. — застонала
старуха, отталкивая
сына. — Не надо, не надо… не ходи… Не хочешь матери покориться, басурман.
Одних снох работало три, да
сын Федор, да сам со
старухой, да подсоблял еще Пашка своим ребячьим делом.
— На што его тебе, ружье-то? — спрашивала
старуха, недоверчиво глядя на
сына.
— Да, мол, семья есть; жена-старуха, две дочки-девки да трое
сынов.
Старуха мать заботливо приискивала
сыну приличную партию и однажды даже совсем было высватала ему богатенькую купеческую дочь, Похотневу, и Генечка чуть не соблазнился блестящим приданым и даже решил в уме, что неловко звучащую фамилию «Похотнев» можно без труда изменить на «Пахотнев» (madame de Lubertzeff, nee de Pakhotneff).
То обстоятельство, что Дарья Васильевна упорно отказывалась от факта нахождения у нее ребенка княгини и настойчиво выдавала его за
сына Акулины, привело Сидорыча к мысли, что
старуха сама спохватилась, что совершила преступление, и отпирается.
Вскоре пришло и второе письмо, в котором Дарья Васильевна уже прямо хвасталась пред
сыном своею близостью к княгине Святозаровой: «Взяла она меня,
старуху, к себе в дружество, — писала она и в доказательство приводила то обстоятельство, что княгиня поведала ей, что “она четвертый месяц как беременна”. — Как она, голубушка, радуется, сына-то у ней муж-изверг отнял, Господь же милосердный посылает ей другое детище, как утешение», — кончала это письмо Дарья Васильевна.
К объяснению всего этого ходило, конечно, по губернии несколько темных и неопределенных слухов, вроде того, например, как чересчур уж хозяйственные в свою пользу распоряжения по одному огромному имению, находившемуся у князя под опекой; участие в постройке дома на дворянские суммы, который потом развалился; участие будто бы в Петербурге в одной торговой компании, в которой князь был распорядителем и в которой потом все участники потеряли безвозвратно свои капиталы; отношения князя к одному очень важному и значительному лицу, его прежнему благодетелю, который любил его, как родного
сына, а потом вдруг удалил от себя и даже запретил называть при себе его имя, и, наконец, очень тесная дружба с домом генеральши, и ту как-то различно понимали: кто обращал особенное внимание на то, что для самой
старухи каждое слово князя было законом, и что она, дрожавшая над каждой копейкой, ничего для него не жалела и, как известно по маклерским книгам, лет пять назад дала ему под вексель двадцать тысяч серебром, а другие говорили, что m-lle Полина дружнее с князем, чем мать, и что, когда он приезжал, они, отправив
старуху спать, по нескольку часов сидят вдвоем, затворившись в кабинете — и так далее…
И после этого сознания,
старуха все-таки продолжает на целых двух страницах пилить
сына. Она не имеет на это никаких резонов, но у ней сердце неспокойно: сердце у нее вещун, оно дает ей чувствовать, что что-то неладно, что внутренняя, живая связь между ею и младшими членами семьи давно рушилась и теперь они только механически связаны с нею и рады были бы всякому случаю развязаться.
Кабанова не может оставить того, с чем она воспитана и прожила целый век; бесхарактерный
сын ее не может вдруг, ни с того ни с сего, приобрести твердость и самостоятельность до такой степени, чтобы отречься от всех нелепостей, внушаемых ему
старухой; все окружающее не может перевернуться вдруг так, чтобы сделать сладкою жизнь молодой женщины.
— Да, это хорошо! — машинально повторил он минут через пять, как бы очнувшись после глубокой задумчивости. — Гм… видишь, Ваня, ты для нас был всегда как бы родным
сыном; бог не благословил нас с Анной Андреевной…
сыном… и послал нам тебя; я так всегда думал.
Старуха тоже… да! и ты всегда вел себя с нами почтительно, нежно, как родной, благодарный
сын. Да благословит тебя бог за это, Ваня, как и мы оба, старики, благословляем и любим тебя… да!
Шишкин с нетерпением ждал назначенного часа. На нынешнее утро раздумье почти уже не приходило ему в голову. Он решился: «была не была!» Утром сходил в больницу к матери и снес ей десять рублей, сказав, что получил два новых и очень выгодных урока по рублю за час.
Старуха, действительно, и удивилась, и обрадовалась несказанно, да и сын-то был доволен, что успел доставить ей эту надежную радость.
На
сына своего Герасима Сергеевича и его жену знатная и богатая
старуха, уважаемая всей родовитой и чиновной Москвой, имела большое влияние, и так как к тому же она очень любила своего внука Колю, то решение его судьбы по приезде в Москву семейства Савиных было предоставлено на ее одобрение.
Нива смерти зреет быстро. Вслед за Гриневичами умерла вскоре и
старуха Висленева. Проживя с год при
сыне в одном из отдаленных городов и затем в Петербурге, она вернулась домой с окончившею курс красавицей дочерью, Ларисою, и не успела путем осмотреться на старом пепелище в своем флигельке, как тоже скончалась.
— Повезу, когда время будет; бочки справлю, — сказала мать, видимо не желая, чтобы
сын вмешивался в хозяйственные дела. — Ты как пойдешь, — сказала
старуха сыну, — так возьми в сенях мешочек. У людей заняла, тебе на кордон припасла. Али в саквы положить?
Лукашка забежал домой, соскочил с коня и отдал его матери, наказав пустить его в казачий табун; сам же он в ту же ночь должен был вернуться на кордон. Немая взялась свести коня и знаками показывала, что она как увидит человека, который подарил лошадь, так и поклонится ему в ноги.
Старуха только покачала головой на рассказ
сына и в душе порешила, что Лукашка украл лошадь, и потому приказала немой вести коня в табун еще до света.
Старуха вскочила, хотела бежать, но вдруг крепко закружилась голова, и она упала. Ледяная дорожка обмокла, была скользкая, и
старуха никак не могла подняться: вертелась, приподнималась на локтях и коленях и снова валилась на бок. Черный платок сполз с головы, открыв на затылке лысинку среди грязно-седых волос; и почему-то чудилось ей, что она пирует на свадьбе: женят
сына, и она выпила вина и захмелела сильно.
— Я не прочь, если назначат. Но только не на три года… Это долго; я, признаться, соскучился по России… Там у меня старуха-матушка. Я у нее единственный
сын, и она очень тоскует! — тихо и застенчиво прибавил капитан, словно бы конфузясь, что заговорил об интимных делах.
Не сделай она «в то время» ошибки, не отдели
сыновей, не доверься Иудушке, она была бы и теперь брюзгливой и требовательной
старухой, которая заставляла бы всех смотреть из ее рук.
То рыжичков в Погорелке не родилось, то огурчики от дождей вышли с пятнышками, то индюшки, по нынешнему вольному времени, переколели, «да приказал бы ты, сердечный друг, карасиков в Дубровине половить, в коих и покойный
сын Павел
старухе матери никогда не отказывал».
Старуха барыня — не кто иная, как Арина Петровна Головлева; умирающий владелец дубровинской усадьбы — ее
сын, Павел Владимирыч; наконец, две девушки, Аннинька и Любинька, — дочери покойной Анны Владимировны Улановой, той самой, которой некогда Арина Петровна «выбросила кусок».
Действительно, жизнь девушки не очень интересна: в доме властвует самодур и мошенник Пузатов, брат Марьи Антиповны; а когда его нет, так подглядывает за своею дочерью и за молодой женой
сына — ворчливая
старуха, мать Пузатова, богомольная, добродушная и готовая за грош продать человека.
Неблагозвучное имя Пелагеи она получила в честь бабушки, по матери, по требованию
старухи, как имя, переходившее из рода в род и непременно бывавшее в потомстве и дочерей, и
сыновей.
Семейство последних состояло из старика-отца и старухи-матери, двух сестер и
сына — опекуна Виктора Павловича — Сергея Сергеевича Похвиснева.
Теперь, когда
старуха услыхала, что он поминает меньшего
сына, она решила опять просить его, чтобы при продаже овса послать
сыну хоть рублик.
Семья Хаджи-Мурата вскоре после того, как он вышел к русским, была привезена в аул Ведено и содержалась там под стражею, ожидая решения Шамиля. Женщины —
старуха Патимат и две жены Хаджи-Мурата — и их пятеро малых детей жили под караулом в сакле сотенного Ибрагима Рашида,
сын же Хаджи-Мурата, восемнадцатилетний юноша Юсуф, сидел в темнице, то есть в глубокой, более сажени, яме, вместе с четырьмя преступниками, ожидавшими, так же как и он, решения своей участи.
— А что насчет
старухи вы изволите беспокоиться, то это напрасно, — продолжал он: — оно, конечно, что она сирот воспитала, вскормила и женила Юхвана, и всё такое; но ведь это вообще в крестьянстве, когда мать или отец
сыну хозяйство передали, то уж хозяин
сын и сноха, а
старуха уж должна свой хлеб заработывать по силе по мочи.