Неточные совпадения
Не стану теперь описывать, что было в тот вечер у Пульхерии Александровны, как воротился
к ним Разумихин, как их успокоивал, как клялся, что надо дать отдохнуть Роде в болезни, клялся, что Родя придет непременно, будет
ходить каждый день, что он очень, очень расстроен, что не надо раздражать его; как он, Разумихин, будет следить за ним, достанет ему
доктора хорошего, лучшего, целый консилиум… Одним словом, с этого вечера Разумихин стал у них сыном и братом.
Алексей Александрович
прошел в ее кабинет. У ее стола боком
к спинке на низком стуле сидел Вронский и, закрыв лицо руками, плакал. Он вскочил на голос
доктора, отнял руки от лица и увидал Алексея Александровича. Увидав мужа, он так смутился, что опять сел, втягивая голову в плечи, как бы желая исчезнуть куда-нибудь; но он сделал усилие над собой, поднялся и сказал...
Клим устал от
доктора и от любопытства, которое мучило его весь день. Хотелось знать: как встретились Лидия и Макаров, что они делают, о чем говорят? Он тотчас же решил идти туда,
к Лидии, но,
проходя мимо своей дачи, услышал голос Лютова...
— Я знаю, ты
ходил вчера
к тому
доктору… ну, как твое здоровье?
«Был же он положительно не в здравом состоянии ума, сам мне признавался, что наяву видит видения, встречает на улице разных лиц, которые уже померли, и что
к нему каждый вечер
ходит в гости сатана», — заключил
доктор.
Он сорвался с места и, отворив дверь, быстро
прошел в комнату. Перезвон бросился за ним.
Доктор постоял было еще секунд пять как бы в столбняке, смотря на Алешу, потом вдруг плюнул и быстро пошел
к карете, громко повторяя: «Этта, этта, этта, я не знаю, что этта!» Штабс-капитан бросился его подсаживать. Алеша
прошел в комнату вслед за Колей. Тот стоял уже у постельки Илюши. Илюша держал его за руку и звал папу. Чрез минуту воротился и штабс-капитан.
Он, впрочем,
сходил однажды
к новому, прибывшему из Москвы
доктору, выписанному Катериной Ивановной вследствие одной ее фантазии, о которой я уже упоминал выше.
— Что ж, это можно, — сказал
доктор, смягчившись, и обратившись
к старушке в белом фартуке, сказал, чтобы она позвала сиделку-арестантку Маслову. — Не хотите ли присесть, хоть
пройти в приемную?
— Молчи, пожалуйста! — с суеверным страхом остановил его Аянов, — еще накличешь что-нибудь! А у меня один геморрой чего-нибудь да стоит!
Доктора только и знают, что вон отсюда шлют: далась им эта сидячая жизнь — все беды в ней видят! Да воздух еще: чего лучше этого воздуха? — Он с удовольствием нюхнул воздух. — Я теперь выбрал подобрее эскулапа: тот хочет летом кислым молоком лечить меня: у меня ведь закрытый… ты знаешь? Так ты от скуки
ходишь к своей кузине?
Райский совсем потерял голову и наконец решился пригласить старого
доктора, Петра Петровича, и намекнуть ему о расстройстве Веры, не говоря, конечно, о причине. Он с нетерпением ждал только утра и беспрестанно
ходил от Веры
к Татьяне Марковне, от Татьяны Марковны
к Вере.
— Прижмите руку
к моей голове, — говорила она кротко, — видите, какой жар… Не сердитесь на меня, будьте снисходительны
к бедной сестре! Это все
пройдет…
Доктор говорит, что у женщин часто бывают припадки… Мне самой гадко и стыдно, что я так слаба…
А его резали ножом, голова у него горела. Он вскочил и
ходил с своей картиной в голове по комнате, бросаясь почти в исступлении во все углы, не помня себя, не зная, что он делает. Он вышел
к хозяйке, спросил,
ходил ли
доктор, которому он поручил ее.
Я подозреваю, что Бахмутов, который сильно повадился
к ним
ходить (тогда как я от этого нарочно перестал
к ним
ходить и принимал забегавшего ко мне
доктора почти сухо), — Бахмутов, как я подозреваю, склонил
доктора даже принять от него взаймы.
— Вы знаете, мне все равно, что трефное, что кошерное. Я не признаю никакой разницы. Но что я могу поделать с моим желудком! На этих станциях черт знает какой гадостью иногда накормят. Заплатишь каких-нибудь три-четыре рубля, а потом на
докторов пролечишь сто рублей. Вот, может быть, ты, Сарочка, — обращался он
к жене, — может быть,
сойдешь на станцию скушать что-нибудь? Или я тебе пришлю сюда?
Прошли года.
К концу 1889 года, когда я стал проводить в Ницце зимние сезоны,
доктора Якоби там уже не было. Он не выдержал своего изгнания, хотя и жил всегда и там"на миру"; он стал хлопотать о своем возвращении в Россию. Его допустили в ее пределы, и он продолжал заниматься практикой, сделался земским врачом и кончил заведующим лечебницей для душевнобольных.
— Батюшка-доктор, все соромилась девка, — вздохнула старуха. — Месяц целый хворает, — думала, бог даст,
пройдет: сначала вот какой всего желвачок был… Говорила я ей: «Танюша, вон у нас
доктор теперь живет, все за него бога молят, за помощь его, —
сходи к нему». — «Мне, — говорит, — мама, стыдно…» Известно, девичье дело, глупое… Вот и долежалась!
На Северной денная деятельность понемногу начинает заменять спокойствие ночи: где
прошла смена часовых, побрякивая ружьями; где
доктор уже спешит
к госпиталю; где солдатик вылез из землянки, моет оледенелой водой загорелое лицо, и, оборотясь на зардевшийся восток, быстро крестясь, молится Богу; где высокая тяжелая маджара на верблюдах со скрипом протащилась на кладбище хоронить окровавленных покойников, которыми она чуть не доверху наложена…
Доктор,
пройдя первую комнату, кликнул вполголоса Арапова и Персиянцева; никто не отзывался. Он нащупал араповскую кровать и диван, — тоже никого нет. Розанов толкнул дверь в узенький чуланчик. Из-под пола показалась светлая линия. Наклонясь
к этой линии, Розанов взялся за железное кольцо и приподнял люк погреба. Из творила на него пахнуло сыростью, а трепетный свет из ямы в одно мгновение погас, и
доктора окружила совершенная тьма и сверху, и снизу, и со всех сторон.
Доктор ежедневно приходил
к осиротелой Полиньке и, как умел, старался ее развлечь и успокоить. Часто они
ходили вдвоем вечерком в Богородицкое
к Лизе и вдвоем оттуда возвращались в Сокольники.
— Что вы, будто как невеселы, наш милый
доктор? — с участием спросил,
проходя к столу, Петр Лукич.
Прошло два дня. Арапов несколько раз заходил
к доктору мрачный и таинственный, но не заводил никаких загадочных речей, а только держался как-то трагически.
Зина не могла застегнуть лифа;
ходила в широких блузах, необыкновенно шедших
к ее высокой фигуре, и беспрестанно совещалась с
докторами и акушерами.
Вдруг послышались чьи-то тяжелые шаги по корабельной лестнице, которая вела
к нему в комнату. Круциферский вздрогнул и с каким-то полустрахом ждал появления лица, поддерживаемого такими тяжелыми шагами. Дверь отворилась, и вошел наш старый знакомый
доктор Крупов; появление его весьма удивило кандидата. Он всякую неделю ездил раз, а иногда и два
к Негрову, но в комнату Круциферского никогда не
ходил. Его посещение предвещало что-то особенное.
— Приготовим! — сказала докторша и, несколько величественной походкой выйдя из спальни мужа,
прошла к себе тоже в спальню, где, впрочем, она стала еще вязать шерстяные носки.
Доктор же улегся снова в постель; но, тревожимый разными соображениями по предстоящему для него делу, не заснул и проворочался до ранних обеден, пока за ним не заехал исправник, с которым он и отправился на место происшествия.
Доктор возвратился в Кузьмищево на другой день
к вечеру и был в весьма веселом и возбужденном настроении, так что не зашел даже наверх
к своей супруге, с нетерпением и некоторым опасением, как всегда это было, его поджидавшей, а
прошел прямо
к Егору Егорычу.
Горничная
сходила к барышне и, возвратясь от нее, донесла, что Катерина Петровна не желает посылать за
доктором.
Вихров для раскапывания могилы велел позвать именно тех понятых, которые подписывались
к обыску при первом деле. Сошлось человек двенадцать разных мужиков: рыжих, белокурых, черных, худых и плотноватых, и лица у всех были невеселые и непокойные. Вихров велел им взять заступы и лопаты и пошел с ними в село, где похоронена была убитая. Оно отстояло от деревни всего с версту.
Доктор тоже изъявил желание
сходить с ними.
Старушке казалось, что девушка как будто начала «припадать»
к доктору, день
ходит, как в воду опущенная, и только ждет вечера.
Среди деревьев мелькнул дом, тарантас подкатил
к крыльцу. Вышла Софья Андреевна, радушная и любезная, со следами большой былой красоты. Мы
прошли на нижнюю террасу, где в это время пили кофе. Были тут дочь Льва Николаевича, Александра Львовна, сын Лев Львович, домашний
доктор, — кажется, Никитин, — еще несколько человек взрослых и детей.
Ходил он раза два
к доктору; тот объяснил, что болезнь его — следствие дурного питания, частых простуд, обнадежил, прописал лекарство и сказал, что весной надо уехать.
Да, бог мне помог! В полчаса моего отсутствия случилось у Наташи такое происшествие, которое бы могло совсем убить ее, если б мы с
доктором не подоспели вовремя. Не
прошло и четверти часа после моего отъезда, как вошел князь. Он только что проводил своих и явился
к Наташе прямо с железной дороги. Этот визит, вероятно, уже давно был решен и обдуман им. Наташа сама рассказывала мне потом, что в первое мгновение она даже и не удивилась князю. «Мой ум помешался», — говорила она.
В длинном расстегнутом сюртуке, болтающемся на нем, как на вешалке, заложив руки в карманы своих необыкновенно длинных брюк,
доктор ходил из угла в угол, от стула
к стулу, от портрета
к портрету и щурил свои близорукие глаза на всё, что только попадалось на пути его взгляду.
Скоро по больнице разнесся слух, что
доктор Андрей Ефимыч стал посещать палату № 6. Никто — ни фельдшер, ни Никита, ни сиделки не могли понять, зачем он
ходил туда, зачем просиживал там по целым часам, о чем разговаривал и почему не прописывал рецептов. Поступки его казались странными. Михаил Аверьяныч часто не заставал его дома, чего раньше никогда не случалось, и Дарьюшка была смущена, так как
доктор пил пиво уже не в определенное время и иногда даже запаздывал
к обеду.
В зале очень свежо. Тася вернулась
к себе, накинула на плечи короткое темное пальтецо и начала
ходить около пианино. Из передней раздалось сопенье мальчика. Мать спит после приема морфия. Не надо ей давать его, а как откажешь? Еще месяц, и это превратится в страсть вроде запоя… Такие случаи бывают… И
доктор ей намекал… Все равно умирать…
— Начали, — говорит, — расспрашивать: «Умирает твой барин или нет?» Я говорю: «Нет, слава богу, не умирает». — «И на ногах, может быть,
ходит?» — «На чем же им, отвечаю, и
ходить, как не на ногах».
Доктор меня и поругал: «Не остри, — изволили сказать, — потому что от этого умнее не будешь, а отправляйся
к своему барину и скажи, что я
к нему не пойду, потому что у кого ноги здоровы, тот сам может
к лекарю прийти».
Несмотря на то, что первые дни болезни маленькой Коры
прошли сравнительно покойно и девочка, казалось, была на пути
к полному выздоровлению,
доктор Караулов предвидел наступление кризиса, всегда бывающего в горловых болезнях.
Ходили ряжеными
к «самой»,
к эконому на квартиру и
доктору Николаю Николаевичу, жившему через улицу.
— А
доктора Николая Николаевича ты не обожала разве? А батюшку отца Модеста? А Антонину Николаевну, до меня еще, когда была в «средних»? А барышню, что
к начальнице
ходит, массажистку? А? Не обожала, скажешь? — И Наташа насмешливо и лукаво смотрела в заалевшееся от смущения Фенино лицо.
Доктор в золотых очках и белом халате, с сердитым лицом,
прошел в приемную
к телефону.
— Пустое! — рассмеялся
доктор. — Инженер — сам по себе, а она — сама по себе. Право, голубчик, не обижайте ее,
сходите к ней как-нибудь. Например, давайте
сходим к ней завтра вечером. Хотите?
Но Теркин уже вскочил и сейчас все вспомнил. Лег он, дождавшись Калерии, в большом волнении. Она его успокоила, сказала, что мальчик еще жив, а остальные дети с слабыми формами поветрия. Серафима
прошла прямо
к себе из лесу. Он ее не стал ждать и ушел наверх, и как только разделся, так и заснул крепко. Не хотел он новых сцен и решил утром рано уехать в посад, искать
доктора и побывать у местных властей.
Доктор кивнул головой и опять зашагал, и видно было, что ему вовсе не нужны были деньги, а спрашивал он их просто из ненависти. Все чувствовали, что пора уже начинать или кончать то, что уже начато, но не начинали и не кончали, а
ходили, стояли и курили. Молодые офицеры, которые первый раз в жизни присутствовали на дуэли и теперь плохо верили в эту штатскую, по их мнению, ненужную дуэль, внимательно осматривали свои кителя и поглаживали рукава. Шешковский подошел
к ним и сказал тихо...
— Переехала-с… Елизавета Петровна очень этим расстроилась: стала плакать, метаться, волоски даже на себе рвала, кушать ничего не кушала, ночь тоже не изволила почивать, а поутру только было встала, чтоб умываться, как опять хлобыснулась на постелю. «Марфуша! — кричит: —
доктора мне!». Я постояла около них маненько: смотрю точно харабрец у них в горлышке начинает
ходить; окликнула их раза два — три, — не отвечают больше, я и побежала
к вам.
Елена послала пожаловаться на него частному приставу, который очень наивно велел ей сказать, что частные
доктора ни
к кому из бедных не
ходят, так как те им не платят.
Отбыв второй срок в остроге, Прокофий, этот бойкий, самолюбивый щеголь-малый, вышел оттуда совсем конченным человеком. Трезвый он сидел, ничего не делал и, сколько ни ругал его отец, ел хлеб, не работал и, мало того, норовил стащить что-нибудь в кабак, чтобы выпить. Сидел, кашлял, харкал и плевал.
Доктор,
к которому он
ходил, послушал его грудь и покачал головой.
И, не придумав, что сказать, я раза два ударил его бумажным свертком по лицу. Ничего не понимая и даже не удивляясь, — до такой степени я ошеломил его, — он прислонился спиной
к фонарю и заслонил руками лицо. В это время мимо
проходил какой-то военный
доктор и видел, как я бил человека, но только с недоумением посмотрел на нас и пошел дальше.
— Непременно! — отвечал
доктор и, пробыв весьма недолгое время у Аделаиды Ивановны, он
прошел к Бегушеву.
— Я все видел! — закричал было Долгов и остановился, потому что Бегушев в это время порывисто встал из-за стола. Никто не понимал, что такое с ним. Дело в том, что
доктор,
пройдя несколько раз по столовой, подошел опять
к Домне Осиповне и сказал ей негромко несколько слов. Она в ответ ему кивнула головой и поднялась со стула.
— Господин
доктор! нельзя ли вас просить одних
пройти со мною. Вы знаете, нездорового человека все тревожит. Особенно простого человека, непривычного
к этому.
Настя лежала в больнице. С тех пор как она тигрицею бросилась на железные ворота тюрьмы за уносимым гробиком ее ребенка,
прошло шесть недель. У нее была жестокая нервная горячка.
Доктор полагал, что
к этому присоединится разлитие оставшегося в грудях молока и что Настя непременно умрет. Но она не умерла и поправлялась. Состояние ее духа было совершенно удовлетворительное для тюремного начальства: она была в глубочайшей апатии, из которой ее никому ничем не удавалось вывести ни на минуту.