Неточные совпадения
Засим это странное явление, этот съежившийся старичишка проводил его со двора, после чего велел ворота тот же час запереть, потом обошел кладовые, с тем чтобы осмотреть,
на своих ли местах сторожа, которые
стояли на всех углах, колотя деревянными лопатками в пустой бочонок, наместо чугунной
доски; после того заглянул в кухню, где под видом того чтобы попробовать, хорошо ли едят люди, наелся препорядочно щей с кашею и, выбранивши всех до последнего за воровство и дурное поведение, возвратился в свою комнату.
— Любовь к будущему спутнику жизни, к мужу, должна превышать любовь к брату, — произнес он сентенциозно, — а во всяком случае, я не могу
стоять на одной
доске…
И сам домик обветшал немного, глядел небрежно, нечисто, как небритый и немытый человек. Краска слезла, дождевые трубы местами изломались: оттого
на дворе
стояли лужи грязи, через которые, как прежде, брошена была узенькая
доска. Когда кто войдет в калитку, старая арапка не скачет бодро
на цепи, а хрипло и лениво лает, не вылезая из конуры.
Взлетела в воздух широкая соломенная шляпа, упала
на землю и покатилась к ногам Самгина, он отскочил в сторону, оглянулся и вдруг понял, что он бежал не прочь от катастрофы, как хотел, а задыхаясь,
стоит в двух десятках шагов от безобразной груды дерева и кирпича; в ней вздрагивают, покачиваются концы
досок, жердей.
А рядом с Климом
стоял кудрявый парень, держа в руках железный лом, и — чихал; чихнет, улыбнется Самгину и, мигая, пристукивая ломом о булыжник, ждет следующего чиха. Во двор, в голубоватую кисею дыма, вбегали пожарные, влача за собою длинную змею с медным жалом. Стучали топоры, трещали
доски, падали
на землю, дымясь и сея золотые искры; полицейский пристав Эгге уговаривал зрителей...
Кочегар остановился, но расстояние между ним и рабочими увеличивалось, он
стоял в позе кулачного бойца, ожидающего противника, левую руку прижимая ко груди, правую, с шапкой, вытянув вперед. Но рука упала, он покачнулся, шагнул вперед и тоже упал грудью
на снег, упал не сгибаясь, как
доска, и тут, приподняв голову, ударяя шапкой по снегу, нечеловечески сильно заревел, посунулся вперед, вытянул ноги и зарыл лицо в снег.
У ворот своего дома
стоял бывший чиновник казенной палаты Ивков, тайный ростовщик и сутяга, —
стоял и смотрел в небо, как бы нюхая воздух. Ворон и галок в небе сегодня значительно больше. Ивков, указывая пальцем
на баррикаду, кричит что-то и смеется, — кричит он штабс-капитану Затесову, который наблюдает, как дворник его, сутулый старичок, прилаживает к забору оторванную
доску.
— Был, — сказала Варвара. — Но он — не в ладах с этой компанией. Он, как ты знаешь,
стоит на своем: мир — непроницаемая тьма, человек освещает ее огнем своего воображения, идеи — это знаки, которые дети пишут грифелем
на школьной
доске…
В углу двора, между конюшней и каменной стеной недавно выстроенного дома соседей,
стоял, умирая без солнца, большой вяз, у ствола его были сложены старые
доски и бревна, а
на них, в уровень с крышей конюшни, лежал плетенный из прутьев возок дедушки. Клим и Лида влезали в этот возок и сидели в нем, беседуя. Зябкая девочка прижималась к Самгину, и ему было особенно томно приятно чувствовать ее крепкое, очень горячее тело, слушать задумчивый и ломкий голосок.
На задней
доске кровати
стоял какой-то щит;
на нем вырезано было изображение как будто короны и герба.
Стоите вы в темном и смрадном месте и привязаны к столбу, а привязки сделаны из змий и
на груди (у вас)
доска,
на которой написано:"Сей есть ведомый покровитель нечестивых и агарян"[
Камера, в которой содержалась Маслова, была длинная комната, в 9 аршин длины и 7 ширины, с двумя окнами, выступающею облезлой печкой и нарами с рассохшимися
досками, занимавшими две трети пространства. В середине, против двери, была темная икона с приклеенною к ней восковой свечкой и подвешенным под ней запыленным букетом иммортелек. За дверью налево было почерневшее место пола,
на котором
стояла вонючая кадка. Поверка только что прошла, и женщины уже были заперты
на ночь.
Впереди, перед первым классом,
стояла только небольшая толпа народа, всё еще смотревшая
на тот вагон, в который внесли княгиню Корчагину. Остальной народ был уже весь по местам. Запоздавшие пассажиры, торопясь, стучали по
доскам платформы, кондуктора захлопывали дверцы и приглашали едущих садиться, а провожающих выходить.
Крест, о котором говорилось выше, еще
стоял на месте, но уже покачнулся. В него была врезана металлическая
доска с надписью. Теперь ее нет. Осталось только гнездо и следы гвоздей.
То раз,
стоя перед черной
доской и рисуя
на ней мелом разные фигуры, я вдруг был поражен мыслью: почему симметрия приятна для глаз? что такое симметрия?
— Давеча, действительно, — обратился к ней князь, несколько опять одушевляясь (он, казалось, очень скоро и доверчиво одушевлялся), — действительно у меня мысль была, когда вы у меня сюжет для картины спрашивали, дать вам сюжет: нарисовать лицо приговоренного за минуту до удара гильотины, когда еще он
на эшафоте
стоит, пред тем как ложиться
на эту
доску.
А
на широких дворах уж столы
стоят, а вокруг них переметные скамьи либо
доски, положенные
на чураки, кадушки и бочонки.
Евсеич отдал нас с рук
на руки Матвею Васильичу, который взял меня за руку и ввел в большую неопрятную комнату, из которой несся шум и крик, мгновенно утихнувший при нашем появлении, — комнату, всю установленную рядами столов со скамейками, каких я никогда не видывал; перед первым столом
стояла, утвержденная
на каких-то подставках, большая черная четвероугольная
доска; у
доски стоял мальчик с обвостренным мелом в одной руке и с грязной тряпицей в другой.
На колени!» — и мальчик, стоявший у
доски, очень спокойно положил
на стол мел и грязную тряпицу и стал
на колени позади
доски, где уже
стояло трое мальчиков, которых я сначала не заметил и которые были очень веселы; когда учитель оборачивался к ним спиной, они начинали возиться и драться.
Посреди сеней, между двух окон,
стояла Женни, одетая в мундир штатного смотрителя. Довольно полинявший голубой бархатный воротник сидел хомутом
на ее беленькой шейке, а слежавшиеся от долгого неупотребления фалды далеко разбегались спереди и пресмешно растягивались сзади
на довольно полной юбке платья. В руках Женни держала треугольную шляпу и тщательно водила по ней горячим утюгом, а возле нее,
на доске, закрывавшей кадку с водою, лежала шпага.
Бельтов прочитал письмо, положил его
на стол, отер слезу, прошелся по комнате,
постоял у окна, снова взял письмо, прочел его от
доски до
доски.
Ночью от тяжести народа
доски провалились, колодец набился доверху рухнувшими туда людьми из сплошной толпы, и когда наполнился телами,
на нем уже
стояли люди.
Ефим принес горшок молока, взял со стола чашку, сполоснул водой и, налив в нее молоко, подвинул к Софье, внимательно слушая рассказ матери. Он двигался и делал все бесшумно, осторожно. Когда мать кончила свой краткий рассказ — все молчали с минуту, не глядя друг
на друга. Игнат, сидя за столом, рисовал ногтем
на досках какой-то узор, Ефим
стоял сзади Рыбина, облокотясь
на его плечо, Яков, прислонясь к стволу дерева, сложил
на груди руки и опустил голову. Софья исподлобья оглядывала мужиков…
Нужное слово не находилось, это было неприятно ей, и снова она не могла сдержать тихого рыдания. Угрюмая, ожидающая тишина наполнила избу. Петр, наклонив голову
на плечо,
стоял, точно прислушиваясь к чему-то. Степан, облокотясь
на стол, все время задумчиво постукивал пальцем по
доске. Жена его прислонилась у печи в сумраке, мать чувствовала ее неотрывный взгляд и порою сама смотрела в лицо ей — овальное, смуглое, с прямым носом и круто обрезанным подбородком. Внимательно и зорко светились зеленоватые глаза.
В царской опочивальне
стояли две кровати: одна, из голых
досок,
на которой Иван Васильевич ложился для наказания плоти, в минуты душевных тревог и сердечного раскаянья; другая, более широкая, была покрыта мягкими овчинами, пуховиком и шелковыми подушками.
На этой царь отдыхал, когда ничто не тревожило его мыслей. Правда, это случалось редко, и последняя кровать большею частью оставалась нетронутою.
Я
стоял около окна, в которое утреннее солнце сквозь двойные рамы бросало пыльные лучи
на пол моей невыносимо надоевшей мне классной комнаты, и решал
на черной
доске какое-то длинное алгебраическое уравнение.
Его трудно понять; вообще — невеселый человек, он иногда целую неделю работает молча, точно немой: смотрит
на всех удивленно и чуждо, будто впервые видя знакомых ему людей. И хотя очень любит пение, но в эти дни не поет и даже словно не слышит песен. Все следят за ним, подмигивая
на него друг другу. Он согнулся над косо поставленной иконой,
доска ее
стоит на коленях у него, середина упирается
на край стола, его тонкая кисть тщательно выписывает темное, отчужденное лицо, сам он тоже темный и отчужденный.
Господин Подозеров не моего романа, но я его всегда считал отличным буржуа, и вдруг этот буржуа становится
на рыцарские ходули и вещает мне, что он ни одного слова не скажет против Горданова, что он не может позволить ему превзойти себя в великодушии; что он не может заставить себя
стоять на одной
доске с этим… прощелыгой; что он мстит ему тем, что его презирает-с.
Я
стою на одном конце
доски, она
на другом.
Ему отвели над кухней каморку; он устроил ее себе сам, по своему вкусу, соорудил в ней кровать из дубовых
досок на четырех чурбанах — истинно богатырскую кровать; сто пудов можно было положить
на нее — не погнулась бы; под кроватью находился дюжий сундук; в уголку
стоял столик такого же крепкого свойства, а возле столика — стул
на трех ножках, да такой прочный и приземистый, что сам Герасим бывало поднимет его, уронит и ухмыльнется.
Пол состоял из нескольких
досок, хлюпавших в воде,
на нем
стояли козлы с деревянными
досками и прибитым к ним поленом — постель и подушка.
На одной из таких дорог, шедшей от реки Фонтанки мимо леса, где уже кончалось Московское предместье и начиналось Лифляндское, в описываемое нами время очень мало заселенное и представлявшее из себя редкие группы хибарок, хижин и избушек,
стоял сколоченный из
досок балаган с двумя маленькими оконцами по фасаду и дверью посреди них, над которой была воткнута покрытая снегом елка.
В зале Эрмитажа был любопытный стол, устроенный в верхнем этаже таким образом, что тарелки и бутылки поднимались и опускались посредством особого механизма, будто по волшебству. В этом зале можно было обедать без всякой прислуги:
стоило только написать, что желаешь,
на аспидной
доске грифелем, положить
на тарелку, дернуть за веревку, зазвонить колокольчиком, тарелка быстро опускалась и почти мгновенно представляла требуемое.
Ведерников, Лелька и Юрка работали в большом селе Одинцовке. Широкая улица упиралась в два высокие кирпичные столба с колонками, меж них когда-то были ворота. За столбами широкий двор и просторный барский дом, — раньше господ Одинцовых. Мебель из дома мужики давно уже разобрали по своим дворам, дом не знали к чему приспособить, и он
стоял пустой; но его
на случай оберегали, окна были заботливо забиты
досками. В антресолях этого дома поселились наши ребята.
Минут через пять,
стоя в сторонке у жертвенника в алтаре, он положил
на покатой
доске озаренного закатом окна листок бумаги и писал
на нем. Что такое он писал? Мы это можем прочесть из-под его руки.
Маришка ничего не ответила и продолжала
стоять на том же месте, как пень. Когда
доска была вытащена из воды, оказалось, что снизу к ней была привязана медная штыка. Очевидно, это была работа Маришки: все улики были против нее. Порша поднял такой гвалт, что народ сбежался с берегу, как
на пожар.
— Вчера у окна подсматривал, — рассказывала Вершина. — Забрался в сад, когда мы ужинали. Кадка под окном
стояла, мы подставили под дождь, — целая натекла. Покрыта была
доской, воды не видно, он влез
на кадку да и смотрит в окно. А у нас лампа горит, — он нас видит, а мы его не видим. Вдруг слышим шум. Испугались сначала, выбегаем. А это он провалился в воду. Однако вылез до нас, убежал весь мокрый, — по дорожке так мокрый след. Да мы и по спине узнали.
Иван Алексеич студентом и еще не так давно, в «эпоху» Лоскутного, частенько захаживал сюда с компанией. Он не бывал тут больше двух лет. Но ничто, кажется, не изменилось. Даже красный полинялый сундук, обитый жестью,
стоял все
на том же месте. И другой, поменьше, — в лавке рядом, с боками в букетах из роз и цветных завитушек. И так же неудобно идти по покатому полу, все так же натыкаешься
на ящики, рогожи,
доски.
Там все по-прежнему сидели
на своих местах. Только Краснушка — виновница печального случая — и еще две девочки
стояли у
доски. Краснушка дописывала
на ней белыми, крупными буквами последнюю строчку.
Тут же откатчики наваливали добытые пески в ручные тачки и по деревянным
доскам, уложенным в дорожку, свозили
на лед, где
стоял ряд деревянных вашгердов [Вашгерд (от нем. Waschhert) — небольшой станок для промывки руды, особенно золотоносной.].
Сам Тарас
стоял по грудь в заложенной дудке и короткой лопатой выкидывал землю-«пустяк»
на полати, устроенные из краденых с шахты
досок.
Стучали над головой Антипы топоры, трещали
доски, падая
на землю, гулкое эхо ударов понеслось по лесу, заметались вокруг кельи птицы, встревоженные шумом, задрожала листва
на деревьях. Старец молился, как бы не видя и не слыша ничего… Начали раскатывать венцы кельи, а хозяин её всё
стоял неподвижно
на коленях. И лишь когда откатили в сторону последние брёвна и сам исправник, подойдя к старцу, взял его за волосы, Антипа, вскинув очи в небо, тихо сказал богу...
— Я сказал: феникс, и не отступаю от своего слова, — продолжал Бамбаев, ступай в Петербург, в — й корпус, и посмотри
на золотую
доску: чье там имя
стоит первым? Ворошилова Семена Яковлевича! Но Губарев, Губарев, братцы мои!! Вот к кому бежать, бежать надо!
На широком зеленом дворе, не отгороженном от улицы, были утверждены
на подставках
доски,
на которых
стояли лагуны с пивом, бочонки с вином и лежали грудами для закуски разрезанные надвое пироги.
Компания расположилась
на крайнем звене плота, выдвинутого далеко в пустынную гладь реки.
На плоту были настланы
доски, посреди их
стоял грубо сколоченный стол, и всюду были разбросаны пустые бутылки, корзины с провизией, бумажки конфет, корки апельсин… В углу плота насыпана груда земли,
на ней горел костер, и какой-то мужик в полушубке, сидя
на корточках, грел руки над огнем и искоса поглядывал в сторону господ. Господа только что съели стерляжью уху, теперь
на столе пред ними
стояли вина и фрукты.
Леон Дегуст! Ваш гений воплотил мой лихорадочный бред в строгую и прекрасную конструкцию того здания, где мы сидим. Я встаю приветствовать вас и поднимаю этот бокал за минуту гневного фырканья, с которым вы первоначально выслушали меня, и высмеяли, и багровели четверть часа; наконец, сказали: «Честное слово, об этом
стоит подумать. Но только я припишу
на доске у двери: архитектор Дегуст, временно помешавшись, просит здравые умы не беспокоить его месяца три».
Надо мной расстилалось голубое небо, по которому тихо плыло и таяло сверкающее облако. Закинув несколько голову, я мог видеть в вышине темную деревянную церковку, наивно глядевшую
на меня из-за зеленых деревьев, с высокой кручи. Вправо, в нескольких саженях от меня,
стоял какой-то незнакомый шалаш, влево — серый неуклюжий столб с широкою дощатою крышей, с кружкой и с
доской,
на которой было написано...
Это была большая, высокая комната, с обвалившимися остатками лепной работы
на почерневшем потолке, с грязными, оборванными обоями. По стенам
стояли самодельные кровати —
доски на деревянных козлах.
По сторонам дома, направо и налево,
стояли два одинаковых флигеля; у одного окна были забиты
досками, около другого, с открытыми окнами, висело
на веревке белье и ходили телята.
В калитку Теркин вошел осторожно. Она не была заперта. Двор открытый, тесный.
Доска вела к крылечку, обшитому тесом. И
на крылечке дверь подалась, когда он взялся за ручку, и попал в крошечную переднюю, куда из зальца, справа, дверь
стояла отворенной
на одну половинку.